Пламенев. Книга X (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 10

Думал, что, может быть, я не хочу оставлять Вязьму вовсе не из-за того, о чем сказал ребятам, и не из-за того, о чем не сказал. Все это и правда держало меня, но было и что-то еще, чему я не давал имени раньше и сейчас не дал тоже. Что-то, что сидело сейчас в десяти шагах от меня на скамье рядом с Катей и, подняв на меня глаза, поймав мой взгляд, не отвело их сразу.

Предложение столицы повисло в воздухе без ответа, и я знал, что буду носить его так до конца турнира, как мне и позволили. То, что между мной и Наташей, тоже повисло невысказанным, как висело уже долго.

А завтра вечером нам выходить в финал группового этапа, против Михаила Кавелина. Но почему-то именно сейчас я почувствовал, что мандраж и нервоз начисто исчезли.

Глава 5

Чаша турнирного стадиона была полна доверху, до последнего ряда под самым куполом, откуда люди на арене казались черной осыпью на сером камне. Я вышел на поле в общем строю, и первое, что меня встретило, был не рев, а свет.

Купол над ареной стоял прозрачной чашей, и сквозь него било закатное солнце, разбиваясь на гранях крыши стадиона. Барабаны молчали.

На духовых экранах стояли два герба: кристальный герб Кавелиных и стальной знак Железных. Большинство в этой чаше пришли смотреть, как столица ломает провинцию, и не скрывали этого: гул над нашей половиной поля шел низкий, нетерпеливый, жадный до развязки.

Но все же не подавляющее большинство. Больше четверти зрителей скандировали «Вязьма!», «Железные!» или и вовсе «Червин!»

Голос комментатора прокатился по пространству, усиленный так, что отдавался в груди.

— ФИНАЛ ГРУППОВОГО ЭТАПА СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА. СТОЛИЧНАЯ АКАДЕМИЯ ПРОТИВ ВЯЗЕМСКОЙ. ШЕСТЬДЕСЯТ ДВЕ КОМАНДЫ НАЧИНАЛИ, ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ДВЕ.

Он перечислял что-то еще: имена, заслуги, рекорды, — и каждое имя их команды зал встречал ровным одобрением. Я уже не слушал.

Михаил Кавелин стоял чуть впереди своих, и в нем не было ничего, что играло бы на эту стотысячную чашу. Среднего роста, темные волосы, обычное лицо.

Он не разминался напоказ, не катал плечами, не смотрел в трибуны. Он смотрел на нас. На меня. Вдруг поднял руку, и в воздухе у его горла на миг собралась тонкая кристальная грань, поймала свет, дрогнула. Голос его пошел по чаше, усиленный не хуже комментаторского.

— Саша, — он назвал меня по имени, как знакомого, — один на один. Ты и я, отдельно от команд. Согласен?

Чаша на секунду притихла, поняв, что происходит что-то сверх программы. Я шагнул вперед, чтобы меня тоже было слышно, и Дух понес мой голос к экранам.

— Согласен.

— Тогда так, — он опустил руку, грань растаяла, — выиграю я наш бой, и финал берет моя команда. Выиграешь ты — финал ваш. Чисто, без шестерок.

Я качнул головой.

— Нет.

Над чашей прошел шорох. Михаил впервые чуть приподнял бровь.

— Нет, — повторил я. — Я не стану решать за них. Они весь год шли к этому финалу, и я не отниму у них бой ради того, чтобы свести все к нам с тобой. Хочешь один на один — я выйду один на один. Но финал пусть берут на поле все.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, и я не понял, чего было в этом взгляде больше: досады или уважения.

— Хорошо, — сказал он наконец и отвернулся.

Бойцы разошлись. Их шестеро уходили вправо, наши шестеро забирали влево, и между двумя группами оставалась пустеющая полоса, вдоль которой мы с Михаилом пошли навстречу друг другу, к середине, где нам предстояло сражаться вдвоем.

Я снял со спины топор, привычно пустил по лезвию первую тонкую нитку алого.

Судья поднял руку, и обе стороны поля сорвались разом.

Старта шестерок я не видел целиком: в ту же секунду на меня шагнул Михаил, но поле чувствовал спиной и затылком, всем тем плотным теплым давлением, что сидело у меня в голове и умело смотреть туда, куда не доставал глаз.

У наших все пошло по схеме Наташи — по той, что она расчертила накануне. Виктор встал на колено, развел руки, и из пяти его духовых пистолетов, которые для него держала Наташа, тугими прямыми струями хлестнула вода. Не во врага, а в кристалл, которым Кавелины уже начали растить перед собой стену.

Вода неожиданно точно (и снова я поразился его навыкам в бою именно против кристаллов Кавелиных) вскрыла кристалл там, где он только рос, не давая ему схватиться целиком.

Ян действовал на упреждение: от его стоп по песку разбежались темные нити, оторвались, встали и ударили с тех сторон, откуда никто их не ждал. Артем резал поле, гнал из-под песка каменные гребни, ломал Кавелиным линию, заставляя их рвать строй. Его земля была куда слабее кристаллов, но зато он мог растить ее намного быстрее и масштабнее. И в эту рваную, вскрытую брешь входила Наташа и давила.

Все это я успел поймать одним длинным взглядом поверх плеча Михаила, и это была картина, которую стоило бы запомнить: шесть наших, сцепленных в одно, как кулак, и шесть столичных, которые дрались хорошо, грамотно, каждый по отдельности сильно, но врозь.

Кавелины были не слажены. Весь турнир их тащил один Михаил, и без него они оказались просто шестью сильными бойцами, не привыкшими стоять плечом к плечу. Старт был наш.

А потом на меня обрушился кристалл, и пространство сузилось до одного человека.

Михаил просто повел рукой, и из арены под моими ногами с сухим скрежетом целым частоколом выросли кристальные шипы. Я ушел коротким шагом вбок и тяжело, по широкой дуге рубанул туда, где он стоял.

Лезвие с алым пламенем по кромке прошло сквозь воздух: его там уже не было. Он сместился рывком, оттолкнувшись от кристальной ступени, которую вылепил себе под ногу за полмгновения до того, оказался у меня за плечом. А оттуда в спину мне пошла гроздь летящих лезвий — тонких, прозрачных, бритвенно-острых.

Я развернулся всем корпусом и принял их на броню и на плоскость топора. Большую часть. Два или три прошли под чешуйками доспеха и остановились, лишь войдя в тело. Благо вошли неглубоко, и я почувствовал, как тепло потекло по кисти.

Пламя на лезвии толкнул чуть гуще, рубанул по ближней грозди, и кристалл там, где его лизнул огонь, помутнел, треснул и осыпался пылью. Пламя и правда крошило кристалл лучше всего на свете. Это было единственное, чем я мог его доставать, и я держался за это.

В ближнем Михаилу было неудобно, и я понял это с первых же разменов. Оружия у него не было, и все его искусство жило в дистанции, в том, чтобы лепить из ничего кристальные стены, опоры, копья, держа меня в трех шагах.

Стоило подойти вплотную, и его ритм сбивался: ему приходилось ставить кристалл наспех, грубо, под самый нос. Я давил шаг за шагом, навешивая удар за ударом, заставляя его отступать и латать защиту впритык.

И все равно с первой же минуты понял, что бой проигрышный.

Понял не умом, а тем же давлением в затылке, которым читал поле. Я доставал его, гнал его назад, заставлял потеть, и при этом ясно чувствовал, что он бьется не на пределе. Что между используемым и тем, что у него есть, лежит запас, и запас этот велик.

Я работал в полную силу того, что мне позволено было показать: алым пламенем, Оком, Ядром — всем, кроме того единственного, чего показывать было нельзя. А он держал ровный темп человека, у которого еще не кончились ходы. Тройное ядро против Третьего Круга — это все-таки был неравный бой.

И сверху был его гений, который читал меня раньше, чем я заканчивал движение. Мне было нечего ему показать. И тогда я сделал то, что делал всегда, когда грамотный бой оказывался проигрышным.

Бросил защиту и пошел в размен удара на удар.

Это было неграмотно, и я это знал. Стиль, где забываю про оборону, прусь вперед и встречаю телом и броней все, кроме самого тяжелого, лишь бы достать самому, был не только крайне рискованным, но и максимально нерациональным.

Но за спиной у меня была выносливость Практика и очищенное тело, которое держало то, от чего обычный Маг сложился бы на раз-два. Эта выносливость не раз вытаскивала меня из ям, в которые загоняла жизнь.