Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 9

Вторую часть цены я проверил на холодильнике. Он завелся за стеной и загудел. Еще утром я слышал в этом звуке и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Теперь холодильник просто гудел. Там в памяти и знаниях, где всю жизнь лежала моя профессия, было теперь ровно, гладко. Заштукатурено.

Потом я вспомнил про слово «предоставлены» и стал искать. В комнате ничего не прибавилось: стол, учебники, кровать, вымпелы. Я заглянул под расписание, поднял задачник, а потом потянул на себя ящик стола — тот самый, где у Ромы жили сломанные ручки и старые батарейки.

Поверх этого хлама лежала стопка серых листов, точь-в-точь как расписание, с теми же прыгающими буквами, и на верхнем в правом углу стояло: «Для служебного пользования».

Похоже, просто материализовалась из ниоткуда.

Вынув увесистую стопку, листов на сто, я разложил ее на столе и начал изучать.

Итак, что мы имеем? Перечень тем по математике, с пометками, какие берут в каждом варианте. Частоты. Разборы типовых ошибок. Эталон оформления. И отдельно — нормы выставления баллов: за что проверяющему положено снимать их, за что прощать, где коридор от и до.

История шла отдельной пачкой, на первом листе которой было написано: «Период 1991–2003. Опорные факты».

Глядя на это богатство, я азартно потер руки. Так-так-так…

Лопату мне выдали, да, но копать предстояло самому.

Осталось всего ничего: выучить… и не спалиться.

Глава 5

Спектакль

Разбирать покупку я сел сразу, не откладывая, потому что времени на раскачку, к сожалению, система не продавала.

Листы делились на четыре пачки. Математика — самая толстая. История — потоньше, но с подвохом, я в нее уже заглядывал. Сочинение и русский шли вместе. Физике досталось листов десять, и ладно, ее я собирался сдавать своими силами.

Первым делом проверил товар, так как любую поставку нужно принимать по акту, даже если поставщик клянется здоровьем. Это я усвоил крепко с тех времен, когда мне под видом немецких подшипников привезли ящик неизвестно чего.

В тетради Ромы сохранился пробный вариант, который был переписан с доски, начат да брошен на середине. Я положил его рядом с «моделью вариантов» и стал сверять.

Пробник совпадал с тем, что продала система. Каждая задача сидела в своей теме, которые давались в тех же пропорциях. Даже четырнадцатый номер с примером, который Ясенева утром решала у доски, значился в перечне отдельной строкой с пометкой «встречается в каждом варианте».

Товар был настоящий.

— Принято, — вполголоса сказал я.

И начал прикидывать, что к чему. Тем по математике набегало за тридцать, и «Карта» честно показывала, какие из них берут в каждый вариант, а какие через раз. Тригонометрия шла в каждом, производная — в каждом, планиметрия — через вариант, зато жирная. Тем, которые можно было выкинуть совсем, набралось штуки четыре. Я их вычеркнул с большим удовольствием.

История лежала отдельной пачкой толщиной в палец: опорные факты о стране, в которой я не жил. Сочинение же требовало одного — просто набить руку на местных образцах.

Я расчертил лист: оставшиеся ночи напротив тем, а темы напротив частот. Получалось жестко, но выполнимо, если работать ночами.

К слову о цене. Подступила она не так, как я ждал. Я готовился к дыре в голове — а вышло тише и хуже. За полночь я поймал себя на том, что смотрю на мигающую настольную лампу — значит, контакт дрянь. Но это я просто знал, а раньше бы чувствовал душой. Профессию из меня не вырезали окончательно, ее просто выключили, как свет в цехе на ночь: стены на месте, станки на месте, работать нельзя. Короче, я запретил себе дергать выключатель до среды и вернулся к датам. Спать при этом хотелось зверски, но против сна у меня были свои методы: чай и холодная вода из-под крана.

К двум ночи первая тема была разобрана. Я отложил ручку, потянулся — и вот тут меня догнала вторая проблема. Не задача. Собственная подпись под ней.

Я представил себе эту картину со стороны, и она мне не понравилась. Вот сидит проверяющий, а перед ним лежит работа выпускника Гончарова Р., у которого за плечами триста шесть баллов пробника и одиннадцать лет жизни троечника на задней парте. И в этой работе решено все до последней запятой. Я бы на месте проверяющего такую работу отложил и позвал коллегу, чтобы уже вместе убедиться, что ему не показалось.

У нас в НИИ был случай, когда прибор после ремонта выдал характеристики лучше паспортных, причем не на какие-то проценты, а чуть ли не вдвое. Я наивно обрадовался, а начальник лаборатории посмотрел на мои графики и ухмыльнулся: «Красиво врет, зараза». После чего прибор унесли на проверку, и выяснилось, что он действительно врал, потому что барахлил датчик. Так что с тех пор я усвоил, что резкий скачок показателей является не поводом для премии, а причиной разобраться, что за фигня происходит.

Так что троечник, который вдруг решил все, вряд ли станет сенсацией. Скорее, ЧП. Такому никто не поверит. Пересчитают баллы, поднимут черновики, а под конец позовут побеседовать. И разговаривать будут уже не мама с Клавдией Петровной. Другие люди, из тех, чья работа — слушать и делать выводы. На второй такой беседе сказка про «взялся за ум» закончится и начнется допрос с пристрастием. Может, я просто параноил, но, как говорил мой кореш Сергеич, лучше перебздеть, чем недобздеть.

В общем, выходило, что готовился я не к тому. Мне срочно требовалось организовать спектакль. Поэтому, убрав математику в сторону, я взял чистый лист. Легенда — такая же конструкция, как все остальное, а конструкции я привык рассчитывать письменно.

Пункт первый: причина рывка. Она уже была, и вполне легальная. Несчастный случай, когда Ромка Гончаров (чуть не) утонул в море. Утонул троечником, вынырнул отличником — звучало как анекдот, но чудо и горе люди проверять постесняются.

Пункт второй: траектория. Рывок не бывает гладким, гладко растут только цифры в липовых отчетах. Черновики должны показывать борьбу: ложный ход, тупик, возврат, верное решение со второго захода. Скажем, уравнение сперва беру подстановкой, вязну на третьей строке, зачеркиваю и только потом захожу как надо. Черновики сдаются вместе с работой — вот пусть в них и останется вся моя «борьба», размеченная заранее, по науке. Где надо — зачеркнуто. Где надо — жирно, с нажимом человека, который наконец понял. Я в молодости насмотрелся, как студенты гонят липу в лабораторных журналах, и знал главную их ошибку: подделка всегда слишком чистая. Настоящая работа грязная. Именно это я и собирался спроектировать отдельно.

Пункт третий: потолок. Одну задачу по математике я решил оставить недорешенной: довести до предпоследнего шага и бросить, сделав вид, что не хватило времени. По истории — ни слова сверх учебника: вызубрил да отбарабанил. В сочинении — пара шероховатостей, которые сами просятся под красную пасту. Проверяющему нужно что-нибудь подчеркивать, такая у него работа, и лучше я сам выберу, что именно он у меня найдет.

Пункт четвертый, последний: никаких письменных планов. Убедившись, что ничего не забыл, я порвал лист на шестнадцать частей, а обрывки ссыпал в карман — выкину завтра по дороге, подальше от нашего мусорного ведра. Смешно, конечно. Может, и зря я переживал, но в квартире жила четырнадцатилетняя особа с карандашом за ухом, и что она там надумает о старшем брате, пока непонятно. Младшим сестрам свойственно чрезмерное любопытство.

Для разминки я полистал образцы сочинений. Читались они как отчеты о проделанной работе, только про чувства: «автор широкими мазками рисует», «мы видим духовный рост героя», «нельзя не отметить». Я в той жизни сдал столько докладных, что жанр опознал с первой страницы: главное — не сказать ничего своего, но выдать все уверенно и с цитатой. Тут я был дома.

Беспокоило другое: местных книг, из которых полагалось брать цитаты, я не читал. До начала восьмидесятых наши библиотеки совпадали, и я прикинул, что выезжать буду на классике — благо ее здесь, судя по учебнику, проходили ту же самую. Лев Николаевич в обоих мирах писал одинаково, и на том спасибо.