Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 30

Все, что у комиссии на меня есть, основывается, помимо абсолютного результата, на излишне идеальных чистовиках. И если я приеду туда, обычный троечник провинциальной школы, и начну перед ними красноречиво петь… Нет, в этом случае потопит меня не то, чего я не умею, а то, что умею слишком хорошо. Проблема в том, что навык будет заемный, а потому при последующих беседах я посыплюсь, да и те, кто знал меня раньше, сильно удивятся складности речи.

Нет, им нужен живой человек с привычкой отвечать за свои расчеты и умением сознаваться в ошибках. Этого добра в «Магазине» не продавали.

— Нет, — сказал я вслух. — Целее буду.

Окно мигнуло и свернулось:

Запрос закрыт.

Предложения перемещены в раздел «Отложенные».

А я задумался. Цены система назначает пока нелепые, но что будет, когда я перестану надеяться на себя? Четыре часа переговорщика — на этом ведь карьеру не построить. Значит, нужен постоянный навык, а такой система может и не продать. Просто будет раз от раза поднимать цену, когда я окончательно подсяду на ее помощь.

Короче, вопросы у меня к системе были, и много, но после Косы я себе твердо пообещал, что сначала инвентаризация, потом стратегия на жизнь в целом и ближайшее будущее в частности, и только после этого торговля с безумной лавочкой. Задавать вопросы надо, когда готов услышать ответ, а я готов не был. Сначала вторник. По одной проблеме за раз.

Стоило так подумать, как в дверь позвонили: три коротких звонка, один длинный.

— Кого там черти носят? — удивился отец.

— Толик! — обрадовалась мать и пошла открывать.

Про Толика я уже слышал, это был ее брат, а нам с Таськой, стало быть, дядя.

В дверь дядя Толик вошел боком, потому что иначе не пролезал его толстый, распухший портфель, для верности перетянутый бечевкой. Сам он был легкий, быстрый, с чубом на манер Витькиного.

— Оль, я на минуту, — сказал он с порога. — По делу.

— Садись есть, — сказала мать. — Знаю я твое «на минуту», до полуночи заболтаешь.

За чаем Толик выдержал ровно полторы минуты светской беседы: про здоровье, про экзамены, «слышал, слышал, весь город гудит, не про тебя ли часом, ха-ха!» — и придвинулся ко мне вместе со стулом.

— Ромка, тут темка есть, — сказал он, покосившись на мать. — Мини-диски. Знаешь, что это? Ну вот. Есть человек в Новосибе, отдает партию. Диски с записью, эстрада, все как положено, в магазине такой семь рублей стоит. Семь! А он отдает по три пятьдесят. В два раза дешевле, Ромка! Я беру пятьсот штук, продаю хоть по пять — и это же почти сто процентов навара!

— Толик, — сказала мать от раковины не оборачиваясь. — Я тебя умоляю.

— Оль, я не с тобой разговариваю, а с молодежью! Молодежь понимает! — Он повернулся ко мне за поддержкой. — Ну, голова? Скажи ей!

Отец допил свой чай, сказал Толику «ну-ну» и ушел к телевизору. Как я понял, эти двое друг друга не переваривали.

— А почему он отдает по три пятьдесят то, что стоит семь? — спросил я.

— Затоварился он оптом! Расширяется! Ему обороты нужны!

— Что на дисках?

— Эстрада, я же говорю! Сборники! Наши, союзные, все официально!

— Сборники, которые не продались в Новосибирске, дядь Толь. Ну и кому ты их продашь здесь и где? С рук, без магазина, без гарантии. Деньги чьи?

— Свои плюс Севины, — чуть тише сказал Толик. — Сева с рынка дает под небольшой процент…

Дальше можно было не спрашивать, но я спросил про процент. Толик его назвал, и мать у раковины выразительно загремела кастрюлей. Я прикинул цену закупки, Севин процент, торговое место и сезон. Летом у моря торговля идет, но к осени отпускники разъезжаются, а сборники, на которые никто не польстился в большом городе, у нас не возьмут тем более.

— К октябрю прогоришь, дядь Толик, — сказал я. — К середине. Числу так к пятнадцатому будешь должен Севе больше, чем вложил.

За столом стало тихо. Таська, которая ради приличия перед дядей пришла на кухню читать свою книжку, «Сто лет тому вперед» того же Булычева, на кухню, удивленно подняла глаза.

— Вот так прямо к пятнадцатому? — восхитился Толик, готовясь взорваться хохотом.

— Плюс-минус неделя, — уточнил я.

Толик секунду смотрел на меня, а потом все-таки захохотал и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Слыхала, Оль? Ну голова-а! По числам расписал! Не, Ромка, тут ты не в теме. Дело верное, человек надежный, я его почти лично знаю… О! Чуть не забыл.

Развязав бечевку, он покопался в портфеле и выложил на стол плоскую коробочку. Мини-диск. Обложка глянцевая, море, чайки и золотые буквы: «Звезды юга. Выпуск 3».

— Племяннице, — торжественно сказал он Тасе. — Первой из всего города! Слушай на здоровье.

— У нас плеера нет, — сказала Тася.

— Будет! — не смутился Толик. — Занесу по себестоимости. Ты, главное, диск не потеряй, он теперь редкость… Оль, а чай еще есть? И чего-нибудь к чаю сообрази.

Ушел он, как мать и предсказывала, ближе к полуночи, все с тем же портфелем и с верой в человека из Новосибирска.

Мать закрыла за ним дверь, постояла и сказала:

— Не вздумай давать ему денег, Ромка. Ни копейки.

Я твердо пообещал не вкладываться. Вряд ли ему помогут мои сбережения.

А ночью мне не спалось, никак не отпускала одна мысль, сколько я ее ни гнал.

Встав, я зажег лампу и снова взял повестку, в которой было написано: «При себе иметь письменные принадлежности».

Работы мои они уже видели, черновики щупали. Очевидно, теперь им хотелось посмотреть на руку, которая все это написала. Ну а что, посадят за стол, дадут задачу и скажут: «Решайте, Гончаров, не стесняйтесь, мы тут постоим».

Что ж, решим, раз так. Благо время на повторную подготовку дали до вторника.

Все пять дней до вторника я готовился к собеседованию единственным способом, который у меня еще оставался: собственным умом.

Логика у меня была простая. Купленный математик съехал из моей головы еще шестнадцатого июня, после экзамена, вместе с окончанием аренды, а покупать его по новой было нельзя. Лучше выучить то, что в резервном варианте.

Я достал учебники, Ромины и библиотечные, и все эти дни гонял себя по кругу: синусы, окружности, подобие треугольников. Гонял, чтобы во вторник за столом сидел человек, который умеет думать над задачей, а не вспоминает, с какой стороны у нее начало.

Утренние зарядки с пробежками я, кстати, не бросил, потому что голова после этого работала заметно веселее. Дело шло туго, со скрипом, зато каждая решенная задача была моя, от первой строчки до последней. Отвык я от этого ощущения.

Мать за дни до комиссии окончательно уговорила себя, что со мной просто поговорят и отпустят, но гладила мою рубашку так остервенело, словно от стрелок на рукавах зависел приговор. Отец о своей подмене на работе доложил одним словом: «Договорился».

А Таська, заглянув ко мне накануне комиссии и увидев на столе библиотечный задачник, только хмыкнула:

— Нормальные люди, Ромка, после экзаменов конспекты сжигают. А ты новые в дом тащишь.

— Так я и не претендую на нормальность, Тась, — сказал я. — Мы с тобой оба как с Луны свалились, тебе не говорили?

— Хоть не отпираешься, — одобрила она и ушла к себе.

Во вторник мы встали затемно. Автобус в область уходил в шесть сорок, а мать подняла нас в пять.

— Мало ли что, — сказала она, пресекая мое сонное ворчание.

Сборы отец взял на себя еще с вечера: выписал на бумажку оба рейса, наш и запасной девятичасовой, и сложил в старую полевую сумку хлеб, сало, два яблока, бутылку воды, а сверху сверток с материными пирожками. Мои документы он проверил по одному, паспорт и повестку, и вернул мне.

— В нагрудный лучше положи, — сказал он. — Не в брюки, а то выпадут.

Мать напоследок сунула мне носовой платок, и я не сопротивлялся, потому что ей так было легче. У двери она быстро и стеснительно меня перекрестила. Я и не знал, что она это умеет.