Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 24

Сдал я уже после звонка. Раньше просто не получилось.

Инесса Павловна приняла обе стопки, сверила номерок… и не опустила мою работу в общую стопу. Отложила ее отдельно на угол стола, поверх серой картонной папки с завязками.

— Ваша работа направлена на дополнительную сверку, Гончаров, — сказала она. Голос ее, за три экзамена почти ставший человеческим, снова сделался сухим и официальным, как у диктора новостей. — Результат по вашему индивидуальному коду будет задержан. Известят через школу. Таков порядок процедуры, молодой человек. Хорошего лета.

На крыльце я постоял, держась за перила. Двор пустел, у ворот последние родители разбирали своих.

Все.

Сочинение, история, математика, физика, русский. Больше мне в этом мире сдавать нечего. Разве что экзамен на брата и сына.

А у самых ворот развернулось обычное вежливое окно системы:

Списание завершено: отсутствие цветового зрения.

Активные списания: отсутствуют.

Благодарим за аккуратность расчетов.

И тут мне вернули мир: город проявили разом, как фотокарточку в ванночке. Акация над забором вспыхнула зеленым, немного пыльным и очень южным. Баннер над крыльцом ударил по глазам ярко-красным так, что я моргнул. Небо налилось синим до самого порта, и по нему потекли пушистые белые облака. На кругу стоял красно-желтый трамвай.

Глаза защипало. Стоя у школьного забора, я смотрел на облезлый городской трамвай и ревел. Спасибо, двор к тому времени почти опустел, а единственная бабушка у ворот смотрела на меня с полным пониманием — мол, выпускник, экзамены, нервы, пусть поплачет, милок, заслужил.

Домой я шел через сквер и всю дорогу глазел по сторонам, как приезжий. Желтые бочки с квасом. Синие почтовые ящики. Красные флажки на столбах, оставшиеся с какого-то праздника. Женщина у остановки была в зеленом платье в белый горошек, и я мог бы, наверное, объяснить ей, какое это счастье — видеть, что платье зеленое в белый горошек.

С горки за сквером открывался порт. Над синей водой стояли черные, прямые краны, и какой-то из них был отцовский. Я постоял, посмотрел на них в цвете, как ни разу до этого, и подумал, что натяжение троса — это, в сущности, очень простая вещь. Оно либо держит, либо… нет.

Дома стояла тишина: мать еще была на смене, а Таська, о чем я узнал из ее записки на трюмо, гостила у своей подруги Али.

Сняв кеды в прихожей, я дошел до своей комнаты, увидел подушку… и дальше уже ничего не помнил.

Глава 12

Та самая Коса

Разбудило меня жаркое послеобеденное солнце, которое нагло накрыло голову так, что я еще с закрытыми глазами понял, что продрых все, что только можно.

Будильник, поставленный на стул, почему-то промолчал. Взяв его, я поднес к уху: он работал, вот только стрелки показывали начало пятого. Судя по солнцу — дня. Проблема была в том, что рычажок звонка стоял в выключенном положении. Сам он туда переехать не мог, если только я его спросонья не вырубил. Но ничего такого не припоминалось.

Сев на кровати, я прислушался к себе. Чувствовал себя странно. Голова вроде была ясная, только какая-то… не знаю, как объяснить. Звонкая? Да и тело, от шеи до пяток, я, похоже, отлежал. Есть хотелось так, будто всю эту неделю я не экзамены сдавал, а вагоны разгружал на хлебе и воде.

На кухне за столом сидела Тася со своей вечной книгой, правда, уже другой. Присмотревшись, я одобрительно хмыкнул: «Миллион приключений» Кира Булычева. Рад, что любимый фантаст моей молодости творил и в этом мире.

Сестренка подняла голову, кивнула:

— Проснулся?

— Угу. Слушай, а какое сегодня число? — спросил я скрипучим со сна голосом.

— Девятнадцатое, — отозвалась Тася. — Пока еще. Но если бы ты поспал еще, было бы двадцатое. Июня, если тебя это интересует.

Вот же язва.

— А день какой?

— Четверг, — вздохнула она, переворачивая страницу. — Слушай, Ромка, ты вчера как вернулся с Испытания, так сразу вырубился, а потом проспал всю среду и почти весь четверг. Мама перепугалась, заходила слушать, дышишь ты там вообще или как. Даже скорую чуть не вызвала.

— А будильник кто выключил?

— Я, кто же еще, — пожала она плечами. — А то он звенит, блин, а ты валяешься. Жалко же будильник. Да и достал он меня. Читать мешал.

— Спасибо, Тась, — сказал я.

— Да пожалуйста. Из-за тебя я, между прочим, вчера у Альки ночевала. У нас тут все на цыпочках ходят, слова громко не скажи. У Альки дома хоть разговаривают по-человечески.

На удивление словоохотливая Таська продолжала разглагольствовать о том, как некоторые слишком важничают и не дают житья остальным со своими экзаменами, а им, между прочим, тоже хочется нормально каникулы проводить, а не читать все время.

Пока она нудела, я бахнул кастрюлю со вчерашним супом на плиту, но не дождался, пока он согреется толком, и съел половину того, что мать наготовила, зажевывая хлебом. Суп был обыкновенный, гороховый, но после недели на вате казался праздником. Прямо пища богов какая-то.

— Кстати, твой Пашка приходил, — сообщила Тася, не отрываясь от книги. — Два раза. Звал на море, они всей компанией пошли. Я сказала, что ты спишь. Он не поверил и пришел проверить. Постоял под дверью, послушал, как ты храпишь, и ушел довольный.

— Чем это довольный? — спросил я.

— Сказал: храпит — значит, живой. И ушел. Дурачок какой-то этот рыжий.

Возразить было нечего.

Потом я пошел умываться и застрял у зеркала. С него на меня смотрел заспанный лохматый пацан с отпечатком подушки во всю щеку, зато совершенно счастливый на вид. Я умылся холодной водой, пригладил вихры, и тип в зеркале сделался чуть приличнее. За две недели я к нему притерпелся.

В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.

Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:

— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.

— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.

Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.

— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.

Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.

Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.

Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.

Но мать, конечно, заметила.

— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.

— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.

— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…