Другая жизнь Ромы Гончарова. Дилогия (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 21

Что ж… Придется читерить.

Сфокусировав взгляд поверх бланка, я вызвал «Магазин».

«Требуется компетенция, — сформулировал я. — Математика, уровень выше школьного, срок — до конца экзамена. Экстренно».

Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: заикание (до 12:00).

Доступен экстренный тариф.

Лимит доверия: 1 из 1.

Значит, и на этот случай у системы было что предложить? Смущал только какой-то «Лимит доверия» — такого пункта мне раньше не показывали. Впрочем, мне вообще ничего не показывали: договор в этой системе был недоступен, а полочки с новым товаром в магазине, похоже, прибавлялись сами по себе рандомно или по ситуации.

В общем, что такое этот лимит доверия и почему он у меня один, я выяснять не стал, время поджимало.

Аренда: экспертная компетенция математик.

Срок: 4 часа.

Списание: цветовое зрение — на срок аренды и далее, до завершения последнего экзамена Испытания.

Комиссия за срочность: 1 час памяти. Период: детство. Необратимо.

Подтвердите.

Необратимо? Слово напрягло, но по большому счету, час памяти из сорока пяти-то лет? Копейки. У меня целые годы лежали такие, что я сам бы приплатил, лишь бы забыть.

Правда, вспомнилась незабвенная Роза Наумовна с ее предостережениями о том, что если договор кажется хорошим, это повод перечитать его снова, часы показывали девять двадцать восемь, а на кону стояло будущее Ромки. Да, именно его, ну не мог я пока относится к этому телу, как к себе.

— Ладно, работаем, — мысленно сказал я и согласился.

Мир выключили.

Нет, свет остался, и зал остался, и солнце в окнах никуда не делось. Просто из мира разом вынули цвет. Красная полоса на конверте стала темно-серой. Зеленая доска тоже. И июньское небо в окне. Черт… Я как будто оказался внутри старой фотографии, и жить в ней мне предстояло двое суток.

Первым делом я зачем-то проверил ручку — черкнул в углу черновика. Чернила легли темно-серым. Умом я понимал, что они фиолетовые, бланк кремовый, а полоса на конверте красная, но ум тут ничего не решал. Ладно. Разберемся с этим позже, в порядке общей очереди.

А потом пришел математик.

Как это выглядит изнутри, рассказать трудно, я и сам готовился к чему угодно, только не к тому, что получилось. Никто не водил моей рукой и не диктовал ответов. Просто я смотрел на тригонометрическое уравнение и видел его насквозь: где оно ломается, за какой конец его брать, что получится через четыре строки. Во мне словно появился равнодушный командированный специалист уровня как минимум преподавателя с физмата.

Я подносил ему задачи, он возвращал решения. Фирма гарантировала качество.

Первый час я молча и жадно работал. Инесса Павловна остановилась у моего стола и постояла над бланком, но я не поднял головы, только сбавил ход и добавил в строку пару лишних выкладок — пусть человек видит процесс. Она пошла дальше, к окнам.

Тригонометрию я сделал чисто. Стереометрию тоже — с сечением и выносным чертежом, любо-дорого поглядеть.

Задачу № 17, планиметрию с вписанной окружностью, я изящно решил в пять строк одной подстановкой.

Доказательство в девятнадцатой выстроилось в шесть строчек. Половину этого варианта я бы вытянул и сам, но теперь уже не проверишь. Все решения в этом зале были мои и не мои одновременно, и разбираться, где чье, времени не оставалось. Да и незачем.

А вот на четырнадцатой задаче специалист во мне впервые споткнулся, так что пришлось к ней возвращаться позже.

Я перечитал условие. Задача с параметром, та самая, что в обычных вариантах шла у «Карты» первым номером программы. Только здесь в условии сидела дырка. При тех данных, что были напечатаны, того, что требовалось найти, не существовало. Числа спорили друг с другом. То ли ошибка составителя, то ли опечатка на месте знака в резервном варианте, который, похоже, вычитывали не так усердно, как основной.

В той жизни я навидался таких вещей в чертежах. По опыту получалось, что заказчик всегда прав, пока письменно не зафиксировано обратное.

Так что я поступил как на приемке. Внизу бланка ровным канцелярским почерком написал:

'В условии противоречие — данные несовместны, выкладка прилагается.

Привожу решение для обоих допустимых прочтений условия'.

И решил оба варианта, разгородив их чертой.

Про свой задуманный спектакль я вспомнил только в середине третьего часа и аж вспотел, потому что передо мной лежал ровный чистовик без единой помарки, решенный от корки до корки. У троечника Гончарова таких работ быть не могло. Такие вообще бывают у полутора человек на город. А то и область.

Поэтому, вернувшись к началу, я стал уродовать работу. В двух задачах переписал короткие ходы на школьные, сделав длинно и сложно. В черновике развел положенную борьбу: ложный заход, стрелки, пометка «не то» на полях. Красивое шестистрочное доказательство в девятнадцатом превратил в тупик: верное начало, лобовая атака, обрыв на середине, а в черновике рядом с таким же обрывом появилась пометка «не помню теорему». В чистовике после обрыва я оставил пустое место, будто надеялся вспомнить.

Это была та самая задача, которую я по плану оставлял нерешенной, и бросать ее, уже готовую, стало до того жалко, что я повторял себе, как заклинание: план правильный. Троечник имеет право на подвиг, да, но на совершенство он права не имеет.

Семнадцатую я тоже перечитал… и оставил как есть. Решение как решение, изящное или нет, главное, что придраться не к чему.

В девятнадцатой я в итоге проиграл самому себе. Сидел над этим… Черт, да, вроде все как полагается, а глядеть было тошно. Я за всю ту жизнь не подписал ни одного чертежа с ошибкой, о которой знал.

В общем, за пять минут до звонка выяснилось, что не подпишу и этот. Вписал решение в оставленное пустое место в темпе, от которого заныли пальцы. План летел ко всем чертям.

В черновике осталось «не помню теорему», и пусть читают как хотят: вспомнил в последнюю минуту, такое случается.

И пошло оно все к черту ради маминых пирожков и заботы.

Сдавал я последним. Зал к тому времени вытек по одному; Ясенева закончила минут за двадцать до конца и пошла к столу с недовольным лицом, как у человека, которому сбили привычную настройку. Наблюдающая приняла у меня обе стопки, сверила номерок и сказала: «Свободны».

На крыльце меня ждали Витек с Пашкой.

— Гончар, прикинь! — заорал Витек, сияя, как самовар. — Ну ты же видел? Была прогрессия! И корни! Корни я сам сделал, понял, сам! Ну, почти сам. Стати-истика твоя сработала, мать ее так!

Он произнес это свое «стати-истика» с таким смаком, что я невольно улыбнулся.

— Причитается с тебя, — сказал я ему без заикания и без единой запинки, потому что полдень давно прошел, и система закрыла мой долг.

— А то! — усмехнулся Витек. — А ты как?

— Нормально. Вроде.

— А смурной чего тогда? — спросил рыжий Пашка. — Устал, что ли? Слушай, айда в четверг на Косу. Все сдадим — и купаться. Вода уже — во!

Он показал мне большой палец, и я сказал «угу» раньше, чем успел подумать: привычка. Потом они вдвоем ушли к трамваю, наперебой пересказывая друг другу задачи.

А у ворот меня окликнули.

— Гончаров!

Это была Ясенева, которая стояла у столба с расписанием консультаций. Вид у нее был недовольный, но не мной, думаю, а тем, как сдала.

— Четырнадцатая задача, вспоминай, — бросила она без предисловий. — Та, что с параметром. Ты до нее дошел?

— Дошел.

— И что у тебя вышло? Там условие… — она поискала слово, — кривое какое-то.

— В этой задаче данные несовместны, — ответил я. — Опечатка в знаке, скорее всего. Я написал обоснование и решил оба прочтения на всякий случай. С ошибкой, и без.

Ясенева удивленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась в голос. Как выяснилось, смеялась она легко и заразительно, и я бы, пожалуй, полюбовался, если бы веселилась девчонка не надо мной.