Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 43

Отлежавшееся стекло шло дальше, на шлифовку. В углу пролёта, у северного окна, где свет ровнее, сидел за станком старик. Старик сажал заготовку в оправку, пускал круг. Сначала шёл крупный наждак, потом мелкий; под конец — смоляной полировальник и красная кашица крокуса. Под его пальцами мутная поверхность понемногу возвращала свет. Чистое стекло слушалось руки. Свиль не слушалась: старик мог вывести поверхность гладко, но взгляд всё равно уводило вбок.

Каждую готовую линзу старик сам поднимал к свету; Хабаров смотрел следом и заносил номер. Из четырнадцати под шлифовкой легло хорошо девять; пять старик отложил молча — опытная рука сразу чуяла брак.

Одну из девяти он снял со шпинделя и подал Хабарову сам, держа за ребро, в двух пальцах, — боясь испачкать.

— Эта чистая, ваше благородие. Гляди, как переплёт держит. — Голос был тихий, шамкающий, без угодливости и без спеха. Старик повёл линзу перед рамой один раз и снова пустил круг.

Хабаров занёс номер в годное и спросил, думая уже о потолке, о сотне, о том, где взять вторую такую ладонь, когда своя дойдёт до края:

— Много таких рук на заводе?

Старик пожевал губами, прикинул не людей — годы.

— Рук много. Руку под стекло свести — годов десять. — Красная кашица крокуса ходила по вару под его ладонью, и в неё он и глядел, не на Хабарова. — Шлифовать здесь умею только я. А провести всю партию одним порядком — ты.

К сборке он шёл через двор, мимо третьей печи. Её вёл Сёмка — сам, уже месяц. Парнишка стоял у заслонки, склонив голову набок, и слушал печь, как слушают живое. Хабарова он встретил без робости — показал глазами на запись, прибитую к столбу: садка легла ровно, часы выдержаны, счёт сошёлся.

— Идёт, Сергей Петрович, — сказал он ломким, ещё не устоявшимся голосом, и в этом «идёт» было больше тихой хозяйской гордости, чем во всяком докладе.

— Идёт, — согласился Хабаров и пошёл дальше.

Сборка стояла в чистой каморе при конторе, где не держали ни масла, ни наждачной пыли. Работа тут шла иная, чем у печи и у круга: тихая, на просвет. Прежних комплектов не берегли: годные элементы переходили из корпуса в корпус, недостающее старик подбирал из двух ящиков. Он сажал прошедшие шлиф линзы по местам в оправу, протирал замшей, ставил тонкие нити перекрестия и выправлял их своей рукой. Хабаров принимал готовое: ловил блик от оконца — нет ли пылинки или волоса между стёкол, сверял номер корпуса с журналом, отмечал, какой элемент поставлен.

На станок панораму ставил мастер. Сперва сводил её с поверочной: уводил угломер и возвращал, пока нить снова не ложилась на ту же метку. Только после Хабаров проверял приёмкой: наводил на дальнюю цель, пристукивал костяшкой по оправе и станине — так, как тряхнёт на первом ухабе, — и смотрел снова. Сошла — назад мастеру. Удержала — в годное.

Цель облюбовали ещё в начале работы: труба котельной за валовым двором, верстах в полутора, тонкая, чёрная на белёсом небе, с железным навершием.

Первую панораму из образцов проверили в начале декабря и тогда же отложили: перекрестие двоилось и плыло, навершие расползалось серым мазком. Стекло стояло как есть, без отжига. Теперь мастер закончил очередную, а Хабаров припал к окуляру, поймал котельную в поле и проверил нити на цели.

Навершие стояло. Одно, чёткое до последней заклёпки на ободе, и нити легли на него без дрожи и без двоения. Хабаров стукнул по оправе, снова посмотрел. Не сошло. Взяло, отметил он про себя сухо, как отмечают сошедшийся счёт. Дело, что в начале декабря только двоило и плыло, пошло как надо.

Хабаров оторвался от окуляра. В каморе было холодно, пар шёл изо рта. На столе в ряд лежали готовые, принятые, переложенные ветошью; он сосчитал их глазом, не впервые за день: девятнадцать. Двадцатая ещё стояла на станке — поверочная, которую оставят при мастерской. К сроку предписание просило сотню. В начале декабря из первых восьми образцов чистое поле дала одна панорама, и та плыла; теперь отбор, отжиг, рука мастера и единая приёмка вернули в строй все двадцать исправных корпусов первой партии.

Эти девятнадцать поедут не на полку. Под Двинском орудия стояли за гребнем, и наводчикам нужно было удержать установку, которую передавал вынесенный вперёд наблюдатель, не выкатывая пушку под чужой огонь. Девятнадцать панорам — девятнадцать расчётов, которым не придётся для этого высовывать орудие. Хабаров уложил их сам, проложил ветошью и стружкой, заколотил ящик и надписал.

Всё, что уходило с завода, шло через задний приёмный двор: там стояли платформенные весы, там грузили на подводы, там в книгу вписывали вес и счёт мест, и оттуда уже везли на станцию.

Хабаров привёз свой ящик туда сам, на ручной тележке, не доверив возчику. За окнами недели повернуло на январь: отгремело Рождество, год сменился, пока стекло отстаивалось в печи, и мороз стоял теперь сухой, крепкий, с визгом под полозом.

Хозяином двора была не казна. У весов толклись брюхановские возчики, под навесом грелись у жаровни сменные, в крытой будке весовщик вёл книгу: что въехало, что выехало, сколько весит, за кем числится. Перед Хабаровым взвешивали чужой воз — патронные цинки под рогожей; весовщик качнул коромысло, скинул на счётах, бросил мелом число на боковину и махнул: проезжай. Без книги, без подписи мимо будки не проезжал никто, и казённый орёл на ящике тут не весил, пока вес не лёг в строку, а строку не заверили. Хабаров вкатил тележку в очередь и стал ждать, как ждали все.

Брюханов был на дворе, у весов, — грузный, широкий, занимавший место за двоих. Глаза, маленькие и цепкие, не отдыхали ни на миг: считали. Завидев тележку и на ней казённый ящик с орлом и хабаровской надписью, он пошёл навстречу, раскинув руки, будто к родне.

— Сергей Петрович! Голубчик! — Голос у него был громкий, на весь двор, и масленый, как всегда. — Это что же, поехало ваше стёклышко? Дошло дело до ума? Ну, дай вам бог, дай вам бог. Для победы ведь стараемся, для отечества, не для себя.

Он не ждал ответа — сыпал словами и за это время успел хлопнуть возчика по плечу, велев бережнее принимать ящик, сам качнул его на весах, прикинул ладонью. Цепкий взгляд скользнул по надписи и числу мест.

— Девятнадцать, стало быть. — Сказано было вскользь, между прибаутками, но цифру он снял с ящика мгновенно и в уме положил. — Девятнадцать труб в первой подаче. Малая толика, а почин. Большому делу почин.

Он отступил, заложил большие пальцы за жилет, нашёл тяжёлую часовую цепь и стал перебирать её звено за звеном, неспешно. Цепкие глаза оставили ящик и легли на Хабарова.

— Дело-то большое, Сергей Петрович, не по плечу одному человеку, хоть бы и такому золотому, как вы, — заговорил он мягче, доверительнее, придвинувшись. — Вы прикиньте сами, по-хозяйски. Отбор поставить, мастера свести, приёмку держать — это ваше, тут вам цены нет, тут вы голова. А возить? А поставку держать? А чтоб со станции вагон вовремя, чтоб солома, чтоб тара, чтоб бумага в округе в струнку? Это уж моё. У меня двор, у меня возчики, у меня и в округе всё схожено, не первый год. Снимите вы с себя эту тяготу, отдайте мне. Я вам прицельное дело так поставлю — повезу, припасу, в округе улажу, — а вы знай наводите. И поедет ваша сотня к сроку, и сверх сотни поедет.

Хабаров молчал, и Брюханов прочёл молчание по-своему — как щель, в которую пора вложить главное. Цепь в его пальцах замерла.

— Вы ведь стеклом сидите, голубчик. — Он придвинулся, понизил голос до доверительного. — Я знаю, не таитесь. Прислали вам ящик-другой, вы из него по зёрнышку выбираете, а ящик уж пустеет. А казённой присылки ждать — придёт раз в полгода, и опять дрянь. А у меня стёклышко сыщется. И в Москве у торговцев приборами свои люди, и рижские склады война растрясла — там довоенное с бирками по рукам ходит, я наперечёт помню. Навезу возами, выбирай не хочу. Вам бы порядок да приёмку, а сырьё уж моя печаль. С таким припасом вы и две сотни к сроку наведёте, и округ вам поклонится.