Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 4

Он стоял и смотрел, и его не торопили — провожатый отошёл перекинуться словом со знакомым. Хабаров достал из кармана складной измеритель, тот латунный, с тугим шарниром, развёл губки на пустом месте, ни к чему, просто чтобы руке было чем заняться, пока считала голова. Считалось плохо, без числа: он ещё не знал ни допусков завода, ни брака, ни выработки. Но узкое место он уже видел — оно лежало перед ним на верстаке, продутое от стружки, прижатое к свету прищуренным глазом. Не люди тут плохи. Люди тут добры до седьмого пота. Плохо то, что каждый из них мерит своей меркой, а единой, общей на весь завод, тут не держат.

Рабочий поднял голову — почуял взгляд. Молодой, лет двадцати, безусый, с белым билетом, надо думать, в кармане; на скуле сажа, глаза настороженные. Офицера у станка он встретил настороженно: подобрался.

— Принимать пришли, ваше благородие? — спросил он не зло, но и не ласково, и руку с коробкой отвёл чуть в сторону, прикрыл нечаянно, как прикрывают своё. — Так я по шаблону. Как мастер ставил, так и держу.

— По шаблону, — согласился Хабаров. Тронул пальцем стальную пластину на верстаке. Кромка у неё была затёрта добела — ею мерили не одну тысячу раз, и за эти тысячи она сама сточилась на тот самый волос. Шаблон, которым ловили брак, был с браком. — Свой держишь или казённый?

— Свой. — Парень чуть оттаял, увидев, что офицер смотрит на железо, а не на него. — Казённый-то один на пролёт, к нему очередь. А мне коробку к ночи сдать, я и обточил себе по нему, чтоб под рукой. Так вернее — свой, привычный.

Свой, привычный. У каждого станка — свой, обточенный по соседнему, а тот по третьему, и где-то в начале цепочки стоял казённый, один на пролёт, тоже не первой свежести. Хабаров кивнул и промолчал. Сказать парню было нечего: не он завёл этот порядок и не ему было его менять. Он делал что мог, на совесть, к ночи, в три смены, — и каждой своей честной коробкой тихо разводил то, что и так не сходилось.

— Добрая работа, — сказал Хабаров. И отступил, чтоб не мешать.

— Подпоручик. Вы загляделись.

Голос был ровный и гладкий — и оттого слышный сквозь весь гул, как бывает слышен один негромкий звук на фоне ровного шума.

Полковник Вельяминов был высок и прям, держался так, будто аршин проглотил ещё в корпусе и с тех пор не выпускал. Седые бакенбарды, блёклые водянистые глаза, мундир без единой складки не на месте. Рядом с замасленным пролётом он выглядел так, словно его сюда внесли готовым из другого помещения, чище этого, и поставили, не запачкав подошв. В руках он держал папку с тесёмками.

— Хабаров, — сказал Хабаров и подал предписание. — Прибыл в ваше распоряжение, господин полковник.

Вельяминов взял бумагу двумя пальцами, прочёл, не торопясь, всю — и канцелярскую её часть, и подпись, и число, — и вернул, ровно сложив по прежним сгибам.

— С фронта, — произнёс он, и в слове не было ни тепла, ни упрёка, одна констатация. — С Юго-Западного. Знаю, читал. Вас контузило. — Он оглядел Хабарова с головы до сапог— как новую вещь, которой ещё не нашли места. — Михайловское училище. Артиллерист. А прислали к нам, к винтовке. — Лёгкая пауза. — Что ж. У нас всякому делу найдётся приложение, было бы усердие.

— Я смотрел мастерскую, господин полковник.

— Похвально. — Вельяминов чуть повёл папкой в сторону пролёта. — Завод старый, славный. Двести лет державе винтовку даёт. Теперь даёт втрое против мирного времени и будет давать вчетверо — приказано. — Он сказал это с тихой, прочной гордостью, и гордость была не пустая: завод и впрямь рвал жилы. — Народ работящий. Мастера — золото, многие потомственные, отцы и деды тут же стояли. Вам, подпоручик, будет у кого поучиться.

— Я видел, как принимают коробку у фрезерного, — сказал Хабаров. Сказал ровно, коротко, по-уставному, как и положено младшему. — Шаблоном, на свет. Каждый мастер — своим. Это значит, части между собой не сходятся. Одна винтовка — одна сборка. Сломайся в поле затвор — с другой не поставишь.

Он сам услышал, как это легло в гул, — и понял, что сказал не то и не так. Слишком прямо. Слишком сразу. Чужак, час как с поезда, ткнул пальцем в самое больное и сказал об этом вслух начальнику приёмки, который полтора десятка лет тут стоит. Холодная половина головы отметила оплошность спокойно: сорванная резьба, перетянул.

Вельяминов не вспылил. Напротив — стал ещё ровнее.

— Подпоручик, — сказал он мягко, почти отечески, и согнал с рукава несуществующую пылинку. — Вы у нас час. Вы посмотрели один станок. А завод этот собирал винтовки, когда вы под стол пешком ходили, и собирал недурно — наша трёхлинейка по всему свету известна. Пригонка по месту — не порок, это ремесло.

Он шагнул к стойке у простенка, где в гнёздах ждали сдачи готовые винтовки, принятые и заклеймённые, и снял одну — не выбирая, первую с краю, и тем подчеркнул, что любая хороша. Подал.

— Извольте. Так делали при ваших дедах, так делают и теперь.

Хабаров взял. Сделана отлично — это рука доложила раньше глаза. Ложа подогнана к металлу без просвета, дерево тёплое, легло в ладонь как родное. Он отвёл затвор и дослал обратно: пошёл будто по маслу, плотно, без болтанки, и стал на место с тем коротким верным щелчком, какой бывает у вещи, сделанной рукой, что любила своё дело. Ни люфта, ни заусенца.

И — он притворил затвор тихо, чтоб не выдать мысли. Отлично сделана, спору нет. Отлично — как бывает отличным почерк: разборчиво, пока пишет одна рука. Глаз сам скользнул по стойке, где приклад к прикладу ждали такие же, с виду неотличимые от той, что он держал. Чего вид не покажет, рука уже знала: затвор этой не пойдёт в ту, что с краю, а ту, что с краю, не выручить этой. На стойке, под лампой, это пустяк. В грязи, под огнём — пустая рука.

— Хороша, — сказал Хабаров. И не покривил душой.

— То-то. — Вельяминов принял винтовку обратно и поставил в гнездо ровно, прикладом к прикладу с соседками. — А взаимозаменяемость, лекала, калибры — этому меня учить не надо, подпоручик. На том завод и стоит: мосинская выучка, сестрорецкое лекальное хозяйство, чертёж высочайше утверждён, гордимся по праву. Только держать её туго — это калибры точить взамен сточенных, людей учить, плавку выбирать, время класть. А времени нет. Война ждать не станет. Ей винтовка нужна нынче, к сроку, и мы её даём — с пригонкой, как выходит, да даём. Лучше так, чем стать да дожидаться идеальной.

Сказано было гладко, длинно, округло, без единой грубости — и упёрто намертво, как упёрта хорошо затянутая контргайка. И — вот что Хабаров отметил холодной половиной отдельно, важной строкой, — Вельяминов не лгал и не ленился. Он верил. Он искренне берёг то, что считал делом: срок, выработку, поток любой ценой. Он не видел беды в том, что под этот срок общая мера ослабла, потому что беда не пускала кровь у него на глазах. Кровь оно пускало за тысячу вёрст, на опушке, где Сошников отбивал перекос — и поздно.

— Виноват, господин полковник, — сказал Хабаров вслух. — Сужу с дороги.

— То-то, — кивнул Вельяминов, удовлетворённый, и тесёмки на папке шевельнулись под его пальцами. — Пойдёмте, я вас определю к делу. Браковать вы умеете? Клеймо ставить? Большего пока и не спрошу.

Большего и не спросили.

Малая приёмка третьего отдела помещалась в торце корпуса — отгороженный простенком закут со столами, стойками для готовых винтовок и весами. Сюда свозили партии на сдачу, и тут их клеймили: годная — клеймо, бракованная — назад в цех. Хабарову отвели стол, дали клейма, показали ведомость и поставили рядом старшего приёмщика, рябого чиновника в потёртом вицмундире, который должен был ввести нового в порядок. Порядок чиновник изложил коротко.

— Глядим по наружности, ваше благородие. Ствол чтоб без раковин, без забоин снаружи, канал — на просвет, не кривой. Ложа без трещины. Затвор ходит — сюда-туда, заперло-отперло, мягко идёт — годна. Клеймо — вот. По ведомости столько-то в день надо отбраковать и принять, иначе срыв наряда, а за срыв нам с вами головы. — Он понизил голос. — Шибко не придирайтесь, ваше благородие, по первости. У нас план.