Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 38

— Считали. — Свешников смотрел на мёртвое устье так, будто прикидывал, сколько в нём остыло. Обиды в нём не было, одна усталость. — Вам, может, и видно дальше, подпоручик. А с меня спрашивают раньше. Спешка валит выход, верно. Только спешку в ведомость не впишешь, а недодачу впишут в тот же день, и подпишет её начальник завода, не фронт. Я этому заводу пятнадцать лет считаю, и всякий раз выходит одно: к сроку — вал, а в меру — после войны. Вам война дала бумагу. Мне она дала наряд.

Хабаров слушал и считал. Свешников был прав. Осенью эту тысячу стерегли от Хабарова; теперь он сам снимал с неё людей и уголь.

— И ещё одно. — Свешников выпрямился, оправил сюртук. — Раз печать ваша велит снять с вала — снимете вы. Не я. Под чужую печать я свою подпись не дам. Пусть в журнале станет вашей рукой: третью печь пустить под малую садку, кочегаров с валовой снять числом таким-то, по требованию приёмщика Хабарова, такого-то числа. Напишете под свою мету, что сняли вы. Чтоб, когда наверху станут искать, отчего тульский вал в ноябре просел, нашли сразу, чьё перо. Ваше. — Он впервые за весь разговор посмотрел Хабарову прямо в глаза. — Бумага сильная защищает, подпоручик. И метит. С печатью вас видно дальше, чем без неё.

— Напишу под свою, — сказал Хабаров. — Подайте журнал.

Свешников помолчал. Потом кивнул — Никифору, не Хабарову, как всегда.

— Топи, Никифор. Уголь с крайнего валового возьмёшь, кочегаров двоих. — И, уже отходя, через плечо: — Печь была верная, подпоручик. Я её на вал не со зла снял. Война спеху не любить не может. Вы это нынче своей печатью узнаете лучше моего.

Он ушёл к своим валовым горнам, прямой, застёгнутый.

Хабаров остался у печи. Осенью её сняли с него; нынче по его печати с вала снимали людей и уголь. Печь стала его — и по огню, и по ответу.

Топили в тот же день, к вечеру.

Двое кочегаров, сведённые с валового горна, пришли неохотно. Тот, что постарше, буркнул, не разгибаясь над углём:

— Велят с вала — идём с вала, вашбродь. Наше дело подневольное. Ты не серчай.

Те же слова Хабаров слышал у этого самого устья. Тогда их говорили, сводя людей прочь от его печи. Он не серчал.

Уголь с валового дали скупо. Свести-то людей свели, по бумаге не откажешь, а уголь валовый кочегар отгрёб от своей кучи похуже, спорый на руку и обиженный, что у живого горна берут на мёртвый. Никифор перебрал, отложил мелочь, что даёт рваный жар, поворчал, что таким углём цвета не возьмёшь, один грех, — и грел тем, что было. Бумага веса угля не прибавляла.

И горн пришлось держать против привычки. Кочегары, приученные на валу гнать жарче да скорее, то и дело поддавали под низ, тянулись подбросить: рука сама шла, как заученная. Никифор окорачивал — «Не дрова палим, сталь томим, тихо», — отводил совок, выправлял. Хабаров стоял со счётом, и счёт его шёл поперёк тому «скорей», что война вбила всему заводу в руки. Печать предъявить оказалось делом одной минуты. Заставить живые руки забыть аврал — делом всего вечера.

Никифор грел медленно, как умел один он на заводе: поднимал цвет от тёмного к светлой вишне и держал, не пуская выскочить за неё. Сёмка стоял с часами у груди, глядел на стрелку и на устье разом и вёл счёт вслух от той секунды, как старик обронил «пошёл цвет». Голос ломкий, считал нетвёрдо, путался в секундах, но стрелки держался, как держатся за поручень. Хабаров писал. Садку взяли малую, десяток коробок, не больше, — столько, сколько горн брал ровным жаром насквозь.

Спустили в масло поодиночке, тем же счётом на каждую; после отпуска и окончательного охлаждения обстучали окалину, понесли к калибру. Первое гнездо Хабаров взял сам. Полгода печь стояла мёртвой — и весь её приговор сошёлся теперь в одном этом гнезде, под его рукой. Непроходную сторону он завёл первой: не пошла, стала на входе, как ей и положено. Перевернул на проходную. Сталь приняла калибр до упора, мягко и ровно, без той закуски в углу, какой повёрнутая в калке стенка выдаёт себя пальцу. Держала размер. Он выдохнул и взял второе. На второй то же. Восемь прошли чисто. Девятую покачал в вилке, нашёл полволоса, отложил отдельно. Десятую повело в углу, в брак.

— Восемь из десяти, и девятая на полволоса.

В счёте на сотню это было восемьдесят — чуть ниже летних восьмидесяти трёх. Но первая же малая садка после долгого простоя подтвердила тот же порядок величины без ручной вытяжки.

Он занёс число в печной журнал — графа за графой: цвет, выдержка, ход в масло, годных через калибр. Первая строка под казённой печатью вышла кривовата от холода в пальцах, зато поштучно верна. Прежде он считал для себя да для доски молчуна; теперь каждая строка шла наверх.

А над третьей трубой, впервые с осени, встал дым. Сёмка задрал голову; молчун вывел на доске новый столбец, Никифор отёр клещи. Восемь годных коробок лежали на полотне — тульские, войсковые. Печь дышала, счёт шёл по Сёмкину голосу.

К ночи, когда выгребали под вторую садку, рассыльный принёс из округа пакет. Хабаров вскрыл его у печи, при свете устья. Округ извещал приёмщика Хабарова, что предъявленное им предписание Главного артиллерийского управления принято к сведению по форме и в дело подшито; что касается оно режима термической обработки и до прочих дел приёмщика не относится; и что дознание о праве носить личную мету идёт установленным чередом, к коему помянутое полномочие отношения не имеет. Подписано по поручению. Сухо, гладко, не подкопаешься.

Вельяминов читать умел. Округ предписание не оспорил — подшил и отделил, как обводят камень в русле: вот ваша печь, подпоручик; вот ваша беда.

Под вечер Никифор, понизив голос, обронил, что Брюханова приказчик днём вертелся у валовых весов, выспрашивал, отчего с крайнего горна свели людей и по чьему слову, и записал себе на бумажку. Сам Кузьма Саввич в дело не лез, руки не казал. Но рука эта, Хабаров знал, доставала и до столицы, где бывала повыше генеральской. Дым над третьей трубой видели не только свои.

Вечером он дописал в печной журнал то, что велел вписать Свешников и что вписал бы и без него: третью печь пустить под малую садку, кочегаров двоих и уголь снять с валового горна по требованию приёмщика, числа такого-то. Поставил свою мету. Чернила в холодной конторе сохли медленно.

Запись была верная, и потому опасная: по ней любой прочтёт, что приёмщик Хабаров задержал часть ноябрьского вала ради контрольной партии. Улику он выписал сам, набело, под свою мету. Первый выстрел бумаги лёг рядом с начётом, под то же пресс-папье.

Он закрыл журнал. Сёмка сидел у остывающего устья, щёлкал крышкой отцовских часов и слушал ход. Счёт остался при нём. Хабаров пошёл со двора — через мост, в Заречье, спать.

В Заречье он добрёл за полночь. В оконце его половины было темно, а у Аграфены в красном углу припадала лампадка: не спала хозяйка или встала на скрип калитки.

Она вышла в сени, отирая руки о фартук, хоть работы на них в этот час и не было.

— Воротился, Сергей Петрович. С дороги-то дальней. — Голос её шёл ровно, без подъёма и спада, как повелось с осени; только тепло из него не ушло. — Я мигом печь распалю да соберу чего. На тебе лица нет, одна дорога.

— Не надо печи, Аграфена Тихоновна. Поздно. Сидите.

Осенью у этой же нетопленой печи она тоже вставала кормить его, а он не мог ни есть, ни глядеть ей в глаза. Теперь она послушалась, опустилась на лавку, огладила фартук на коленях. За её плечом, в красном углу, рядом с образами стоял прибранный серый листок — тот, прежний, где Митрофан ещё живой писал да радовался. Стоял там и теперь, прибранный к добру.

— Устроил, что хотел, в столице-то? — спросила она, чтоб не молчать, чтоб он с дороги отошёл.

— Устроил, Аграфена Тихоновна. Печь пустили, какую с лета держал. Дышит.

— И слава богу. Ты затем и бьёшься, чтоб справно было. — Она кивнула своему, спокойно. — Справишь.