Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 25

К Зыкову он поехал в тот же день, под вечер, как ездил в августе, — с той же мыслью, но теперь доведённой до конца: обойти. Сталь шла отдельным лотом и оставалась чистой, но дорога к заводу была кузьмина. Надо сделать то, чего в августе не сделал: брать у Зыкова прямо, минуя двор, весы и артель. Один конец удалось обойти — удастся и второй.

Механическая Зыкова стояла на краю слободы, за оврагом: длинный приземистый сарай, два станка с трансмиссией от керосинового движка, кузня, навес, телега во дворе. В августе тут стучало и пахло горелым маслом. Нынче движок молчал, ремни висли, и Зыков сидел на чурбаке у холодной кузни, обхватив колени, и глядел в землю.

Он поднялся навстречу, отёр ладонью бороду — привычно, как отирал всегда, — но руки не подал и в глаза не глядел.

— Знаю, зачем приехал, барин, — сказал он, не дожидаясь. — За сталью. Чистой. Прямо, мимо Саввича.

— За ней.

— Нету. — Зыков сплюнул в сторону, под ноги, и заходили желваки под скулами. — И не будет.

Хабаров молчал, ждал. Зыков потоптался, поскрёб затылок, сел опять на чурбак, словно ноги не держали разговор стоя.

— Прознал он, — сказал Зыков глухо. — Про то, что я тебе плавку отдельным лотом ставил, без его наценки. Тут и прознавать нечего было, на весах всё на виду. Прознал — и обрезал. Кругом обрезал, барин. Кокс мне через него идёт — стал кокс не возить. Металл уральский я через его же артель беру — артель мне от ворот поворот. Заказы, какие у меня помимо завода были, — съехали заказчики, в одночасье все. Он слова никому не сказал поперёк, упаси бог. Он просто руку убрал. А без его руки я тут — телега да станок, и те станут.

— Я возьму у тебя всё, что выделаешь, — сказал Хабаров. — Казна возьмёт. Прямым нарядом.

Зыков поднял на него глаза, и в них была не злость — усталость, какая бывает у человека, объяснявшего очевидное несмышлёному.

— Казна, — повторил он. — Казна возьмёт, что я выделаю, да. А выделаю я с гулькин нос, барин. Я мал. Я тебе одну плавку в месяц поставлю, две, и надорвусь. А жить мне тут не месяц. Война кончится — а Саввич останется, и кокс мой через него, и сбыт мой через него, до самой смерти. Ты уедешь в свой Питер, в чинах, а я останусь — с ним. Мне с ним ещё жить. — Он отвернулся, поглядел на молчащий движок. — Прости. По первости-то я думал, обойдём твоим расчётом. Молодой думал. Расчёт твой верный, барин, грех сказать. Да короткий. Для опытных партий годится. А он вдолгую берёт.

Хабаров стоял посреди чужого двора и взвешивал то, чего раньше на весы не клал. В августе он получил через Зыкова чистый отдельный лот без брюхановской наценки, но не обошёл его подводы, весовой двор и топливо, и всё равно счёл это победой. Победа была настоящая — на шесть плавок. Ключ, которым он отпер дверь в августе, был выточен под один замок и в этот, второй, не лез. Зыков был мал, а теперь ещё и раздавлен, и упиралось всё в одно: за Зыковым стоял двор, а двор принадлежал Брюханову.

— Не казнись, Тимофей, — сказал он наконец. — Твоей вины тут нет.

— А чьей? — Зыков усмехнулся в бороду, невесело. — Моей и есть. Высунулся.

Хабаров поехал назад в темноте. Слобода кончилась, потянулись огороды, потом мост, гулкий под колёсами. Он вёз с собою пустые руки и одну мысль: одной метой можно было отделить чистую сталь, но нельзя было провести её через чужие подводы, весы, топливо и очередь. Стоило шагнуть за границу своей операции — и начиналась земля Кузьмы Саввича.

Записка от Загряжского пришла через два дня, заводским же рассыльным, и была, по обыкновению, суха.

Штабс-капитан в Туле не задержится, проездом по делам приёмок не сможет повидаться, но просит подпоручика прочесть приложенное и распорядиться, как тот сочтёт нужным, ибо «дело это ныне горит ярче винтовочного». К записке был подколот лист с округа: предписание озаботиться приёмкой ручных гранат на тульских частных заведениях, понеже потребность действующей армии в оных многократно превзошла выпуск, и недостающее покрывается закупкой за границей, чего долее терпеть нельзя. Перечислялись заведения. Половину перечня Хабаров знал. Все они так или иначе сидели на подвозе Кузьмы Саввича.

В нижнем углу, рукой Загряжского, без подписи, стояло: «То же, что вы знаете по стали. Только теперь вас в это втягивают. Тихо и по бумаге».

Хабаров отложил лист и долго сидел.

Гранату он держал в руках всего раз — в той ещё жизни, и не в бою, а на испытательном стенде, под лампой, холодную и разъятую. Окоп же он видел чужой памятью так ясно, как наяву не видел никогда. Граната — оружие на двадцать шагов. На те самые двадцать — двадцать пять шагов, что отделяют свою глину от чужой, когда второго выстрела уже не сделать, когда решают штык и кулак — всё, что осталось у тебя в руках. Про это же была четвертушка Сошникова: на третьего человека ружья не достаёт, стоят, ждут, покуда какого убьёт. Винтовка была про то, чтобы солдат стоял в строю не с пустыми руками. Граната была про то, чтобы он не остался с пустыми руками, когда строй кончился и началась яма с глаза на глаз.

Он взялся. Сказать по правде, выбирать ему не давали — суют по форме, — но взялся он не оттого, что велели. Взялся оттого, что увидел те двадцать шагов.

А наутро старый ключ не полез в новый замок.

Он обошёл три двора из перечня. Дворы были мелкие, тесные, чадные: керосиновый движок, штамповальный пресс на ремне, ручные тиски, баба-молот, артель из десятка мужиков и подростков. На каждом заказ доводили до готового изделия: гнули гранатный корпус — жестяной цилиндр с горловиной, ставили привезённую запальную трубку, снаряжали и сдавали через Брюханова. Хабаров взял ещё пустой корпус в руки, привычно потянулся за скобой — и остановился.

Скоба была не к чему. Жесть мялась под пальцем. Допуск, посадка, вилка — всё, чем он мерил полтора месяца, всё, на чём стоял, было про твёрдый металл, про затвор, что обязан сесть в коробку с зазором в волос. Жестянке не нужен был зазор в волос. Жестянке нужно было одно: лопнуть в свой срок и лопнуть на куски, а не смяться комом. И мерить это лекалом было всё равно что мерить дым.

Он стоял посреди двора с жестяным стаканом в руке и впервые за месяц не знал, к какому концу подойти. Винтовка была наука о точности. Граната была наука о смерти — своей и чужой, — и точность тут была не в сотых линии, а в том, рванёт или откажет, рванёт у врага или в твоей горсти. Его счёт сюда не переносился. Лекало сюда не переносилось. Сюда переносилась только нужда — а нужды было больше, чем железа.

— Сколько даёте в день? — спросил он у хозяина двора, приземистого мужичка в потёртой поддёвке.

— Сколь жести подвезут, столь и даём, ваше благородие. Жесть Кузьма Саввич возит. Нынче густо — сотни по три гоним. Берут всё, не глядя. Война.

Не глядя. Хабаров поднял с верстака готовый корпус, другой, третий. Один был спаян ровно, по шву. У другого шов шёл винтом, горловина сидела косо. Третий он сжал — и жесть пошла волной, тонкая, как на дешёвом ведре. Все три после снаряжения могли уйти на фронт. Все три могли достаться солдату в окопе, и на тех двадцати шагах он не узнает, который у него в руке.

За заводским стрельбищем, на котором в июле испытывали зыковскую сотню, начинался овражный полигон.

Хабаров отобрал три десятка снаряжённых гранат — по десятку из готовых партий каждого двора — и повёл их в единственную доступную ему проверку. Запал у ручной гранаты горел положенный срок, три секунды до пяти, после накола, и этот срок был его поле: время он мерить умел, время мерила секундная стрелка отцовских часов. Чего нельзя было взять скобой, можно было взять часами. Он велел накалывать гранату, считать вслух от накола и метать в овраг, а сам по стрелке клал против каждой — сколько горел запал до разрыва.

Годная рвалась на счёте «четыре». Глухой тугой удар внизу, столб земли, и по жести навеса наверху секунду спустя сыпануло мелкой злой крупой — осколок шёл широко и ровно, как и положено. Таких из тридцати вышло одиннадцать. Но отставить их в сторону, как винтовку, было нельзя: годная граната — это воронка в овраге, и больше ничего. Он клал галку в столбец, и на каждой рука ненадолго теплела, как по винтовкам в июле, — и тут же стыла: считал-то он дым. Одиннадцать добрых гранат — одиннадцать воронок.