Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман - Страница 46

— Итог южной операции, товарищ Сталин, — говорил Василевский, и указка его шла по карте ровно, без суеты. — Кировоград взят. Войска вышли к предполью Южного Буга на широком фронте, местами зацепились за восточный берег. Продвижение от исходных позиций — до сорока километров, по оси главного удара. Освобождена территория, узел дорог, железнодорожная станция. С военной точки зрения рубеж, который нам был назначен, достигнут, и достигнут в срок.

Он сделал паузу — короткую, ту, которой опытный докладчик отделяет хорошее от того, что хорошим не было.

— Теперь оборотная сторона. — Теперь цена, товарищ Сталин. — Василевский не любил эту часть доклада, но никогда её не пропускал. — Операция обошлась нам дороже Никопольской — город брали в уличных боях, а улица всегда дороже поля. По неполным ещё данным, безвозвратные потери на кировоградском направлении — около полутора тысяч убитыми и пропавшими без вести. Раненых — порядка пяти тысяч. Тяжелее всего пришлось пехоте, штурмовавшей сам город: некоторые батальоны вышли к концу в половинном составе и меньше. Танковые бригады потеряли до трети машин, часть на минах и противотанковых пушках в городе, часть по технике на марше. Для операции такого размаха это, товарищ Сталин, по нынешним нашим меркам терпимо — но за каждой единицей этой цифры стои́т человек, и я обязан вам её назвать полностью.

Волков слушал, не отводя глаз и не морщась. Он давно приучил себя не отворачиваться от этой графы, потому что отвернуться значило солгать себе, будто пространство на карте достаётся даром, а оно достаётся вот этим — полутора тысячами, которых уже нет, и пятью, которых латают по госпиталям. Полторы тысячи за город и сорок километров. По меркам той войны, которую он один помнил, — где за такое платили десятками тысяч, — это было чудом экономии, ради которого он и бился все эти годы, переучивая армию воевать не мясом, а умением. Но чудо считалось в живых людях, и он не позволял себе забыть об этом за округлостью цифры. Он не записал её — он её запомнил, как запоминал все такие цифры, и она легла к прежним, к никопольским восьмистам с лишним, к длинному, не предъявляемому никому счёту, который он носил в себе.

— Дорого, хоть и могло быть дороже, — сказал он только. — Но не впустую, если из этого вышел рубеж к сроку. Дальше.

— Окружения гарнизона не получилось. Мы замкнули клещи западнее города, но замкнули на сутки позже, чем требовалось для полного котла. Противник начал отход заблаговременно — раньше, чем мы обозначили охват. К моменту смыкания главные его силы были уже выведены. В кольцо попали арьергарды, тыловые части, брошенная техника. Гарнизон уничтожен или пленён примерно наполовину; вторая половина ушла на запад организованно, с тяжёлым вооружением, и сейчас закрепляется на следующем рубеже, за Бугом.

— Опять ушли, — сказал Волков. Не вопрос — констатация.

— Опять ушли, товарищ Сталин. — Василевский не отвёл глаз. — Это, к сожалению, закономерность, а не случай. Противник под общим руководством Бека последовательно избегает решительных окружений. Он размещает на угрожаемых направлениях сильные подвижные арьергарды, ведёт разведку нашего сосредоточения и начинает отход прежде, чем мы успеваем замкнуть кольцо. Тактика отступления у него отработана за два года до совершенства. Мы берём пространство — города, узлы, территорию, — но войска противника, его дивизии, в большинстве своём сохраняются и встают на новом рубеже. Война приобрела характер вытеснения, а не разгрома.

Волков слушал и не перебивал. Он знал всё это и без доклада — знал не только из сводок, но и оттуда, из той памяти, где немец в его, прежней истории воевал иначе: тупее, самонадеяннее, лез в котлы, держался за города до последнего по бесноватому приказу и оставлял в этих котлах целые армии. Тот немец был выгоднее. Тот немец проигрывал быстрее, обвальнее, оплачивая чужое упрямство сотнями тысяч пленных под Сталинградом, под Минском, в бесчисленных «мешках». А этот, бековский, не лез. Этот отступал умно, и оттого война с ним тянулась дольше и стоила ровнее — без катастроф, но и без триумфов, без тех великих обвалов фронта, которыми в той истории и была сломлена Германия.

И Волков, единственный, кто мог сравнить две эти войны, думал сейчас то, чего не сказал бы вслух никому: что умный враг, в сущности, ему на руку. Что затяжная, ровная, без обвалов война — это именно та война, которая ему нужна, потому что она даёт время. Время, которого требует то, что зреет на Урале и о чём в этом кабинете знают двое. Если бы немец рухнул, как в той истории, — рухнул бы под Курском, посыпался бы к сорок четвёртому, — война кончилась бы раньше, чем поспеет главное, и победа пришла бы прежней ценой и прежним порядком, без того козыря, что должен лечь на стол в сорок пятом или сорок шестом и переменить не исход войны, а весь мир после неё. Умный Бек, сам того не ведая, тянул войну ровно столько, сколько Волкову было нужно. Враг работал на его срок.

Это была мысль, которой нельзя было поделиться, и Волков, по давней привычке, не дал ей задержаться на лице. Он повернулся к Антонову.

— Алексей Иннокентьевич. Обстановка и предложения Генерального штаба. Что дальше?

Антонов, заместитель Василевского по оперативным вопросам, человек штабной кости, говоривший всегда точно и без воды, развернул свою карту.

— Два варианта, товарищ Сталин. Первый — развивать наступление за Буг, на запад, не давая противнику закрепиться, пока он не уплотнил оборону на новом рубеже. Соблазнительно тем, что немец ещё не осел, оборона его сыровата, и удар сейчас может пройти глубоко. Опасно тем, что наши войска измотаны двумя неделями наступления, тылы растянуты, подвоз отстаёт. И главное — погода. — Он положил рядом метеосводку. — Распутица. Дороги на юге сейчас расходятся под колёсами в кашу. Танки идут, грузовики вязнут, артиллерия отстаёт. Если мы пойдём за Буг немедленно, мы пойдём без надёжного подвоза снарядов и горючего, по бездорожью, оторвавшись от тылов. Это риск увязнуть на полпути, потерять темп и встать там, где нас застанет, — в чистом поле, без подготовленных позиций, под контрударом.

— Второй вариант, — сказал Волков.

— Второй — встать. Закрепиться на достигнутом рубеже, у Буга, привести войска в порядок, подтянуть тылы, накопить запасы, пополнить части. Переждать распутицу и зиму на подготовленных позициях. А весной, собравшись с силами, нанести новый удар — уже не выдохшимися дивизиями с пустыми складами, а свежими, обеспеченными, по подсохшим дорогам. Минус очевиден: мы даём противнику те же месяцы на то, чтобы укрепить свою оборону за Бугом. Он тоже не будет сидеть сложа руки — будет копать, минировать, подтягивать резервы. Мы покупаем себе порядок ценой того, что и он приведёт себя в порядок.

Волков подошёл к карте и долго смотрел на неё — на Буг, на узкую полосу отвоёванного за две недели, на то, что лежало за рекой и что предстояло брать потом.

Прежде чем решать, он проверил доводы сам, не доверяясь докладу на слово, — по той въедливой привычке хозяина, которая отличает того, кто отвечает, от того, кто советует. Подвоз. Он спросил Антонова, сколько суток займёт подтянуть к Бугу запас снарядов на одну наступательную операцию, и Антонов, не заглядывая в бумаги, ответил: при нынешнем состоянии дорог — не меньше двух недель, и то если погода даст. Горючее. Сколько эшелонов в сутки пропускает восстановленная железнодорожная ветка к югу, и сколько нужно. Цифры не сходились: ветка пропускала меньше, чем съело бы наступление за Буг. Пополнение. Сколько обученных маршевых рот готово подать в измотанные дивизии и когда. Выходило, что свежих людей хватит на оборону, но не на новый рывок, — не раньше зимы, когда подготовят. Каждый ответ ложился на одну и ту же чашу весов, и чаша эта была тяжелее.

Соблазн рвануть за Буг был силён — той силой, какой соблазняет всякая инерция успеха: взяли город, идёт, так не останавливайся, дожимай. Этот соблазн губил полководцев чаще, чем осторожность. Волков знал цену зарвавшемуся наступлению, оторвавшемуся от тылов, — знал и из той истории, и из этой. Знал, как красиво начинается рывок и как некрасиво он кончается в грязи, без снарядов, под фланговым ударом отдохнувшего врага. Бек только того и ждал бы, чтобы русские, опьянённые Кировоградом, полезли за Буг по распутице, оторвались, растянулись — и подставились под контрудар, которым этот мастер обороны умел превращать чужой неосторожный успех в чужую же беду.