Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман - Страница 33

Волков отложил молчание, которое держал.

— Кто придумал сто двадцать два? — спросил он. — Вы?

Котин чуть помедлил — честный человек перед вопросом об авторстве всегда медлит.

— Идея общая, товарищ Сталин. Так не бывает, чтоб один. Но если по совести — да, я настоял. Смотрел, чем у нас на фронте сподручнее всего разваливают укрепления, и выходило раз за разом — этой пушкой. Корпусной. Я и подумал: зачем её таскать на колёсах позади, если можно везти в башне впереди, под бронёй, к самому доту вплотную.

— А спорят с вами?

— Спорят. — Котин усмехнулся в первый раз. — Зальцман спорит, директор. Говорит, я ломаю отлаженное производство ради зверя, которого ещё неизвестно, как делать. Артиллеристы спорят — жалко корпусную пушку, говорят, в башне она потеряет в точности. Военные осторожничают: дайте, мол, сперва восемьдесят пятый, привыкнем, потом видно будет. Все по-своему правы. Но я-то знаю, что машина нужна не на сегодня, а на тот день, когда мы упрёмся в по-настоящему укреплённую полосу, в города, в реки с бетоном по берегу. Тогда поздно будет начинать. Начинать надо теперь.

Волков встал, прошёл к окну. За окном лежал тот же кремлёвский двор, что и всегда, и в стекле он на миг увидел себя — немолодого, в очках, чужого этому кабинету человека, которому история подсунула чужое имя и чужую страну, и который семь лет вёл и тех, и другую, опираясь на память о том, что будет. Память почти всегда шла впереди живых. А тут живой шёл вровень с памятью, сам, без подсказки, и пришёл туда же, куда пришёл в той истории, — и пришёл бы, не сиди в этом кресле никакой пришелец из будущего. Котин сделал бы свой танк при любом Сталине. Это было его, кровное, добытое теми же руками в пятнах, что лежали сейчас на чертеже.

И Волкову это понравилось так, как редко что нравилось в последнее время. Понравилось, что страна умеет сама. Что не всё в ней держится на одной его ворованной у будущего памяти, что есть в ней люди, которые доходят до верного без всякого послезнания, своим умом, своим металлом, своей злостью к делу. Подскажи он сейчас — и отнял бы у Котина его законное. Сказал бы «ставьте сто двадцать два» — и через годы кто-нибудь записал бы: идею подал лично товарищ Сталин. А идею подал Котин. И пусть так и останется.

— Не буду я вам ничего советовать, Жозеф Яковлевич, — сказал он, обернувшись. — Вы своё дело знаете лучше меня, и слава богу, что знаете. Я в танке смыслю столько, сколько смыслит пехота: где у него перёд, где зад, и что под гусеницу попадать не надо.

Котин не понял, шутят с ним или испытывают, и на всякий случай промолчал.

— Первую машину, восемьдесят пятый, — принимаю. Готовьте постановление, подпишу. В серию. — Волков вернулся к столу. — Вторую, со сто двадцать вторым, — разрешаю. Делайте, испытывайте. Но без поблажки себе: если погон не выдержит, если разнесёт при первом залпе — придёте и скажете честно, а не будете тянуть, спасая лицо. Я предпочитаю плохую правду вовремя хорошей лжи с опозданием. Подтвердится — даю серию к зиме, и всё, что для неё нужно, дам. Зальцману скажете, что производство ломать — разрешено. Под мою руку. Спорить с вами он волен, мешать вам — нет.

Котин поднялся, и Волков увидел, что у того дрогнуло что-то в тяжёлом лице — не от страха, страх он, видно, оставил ещё в поезде, а от того особого, что бывает у человека, которому позволили сделать то, что он выносил.

— Сто двадцать два подтвердится, товарищ Сталин, — сказал он. — Я считал. Я редко прихожу с тем, чего не считал.

— Верю, — сказал Волков. — Идите считайте дальше.

Котин собрал чертежи, свернул, перевязал тесьмой — теми же сухими руками, — поклонился коротко и пошёл к двери. У порога Волков его окликнул.

— Жозеф Яковлевич. Как машину назвали? Первую.

— «Иосиф Сталин», товарищ Сталин. «ИС». — Котин сказал это без нажима, как говорят установившееся, и тут же, поняв, как это прозвучало в этом кабинете, чуть смутился. — Не я придумал. Так повелось на заводе. КВ был «Климент Ворошилов», этот — по тому же ряду. Хотите — переименуем.

— Не хочу, — сказал Волков. — Пусть так.

Он сказал это ровно, но когда дверь закрылась, остался стоять у стола с чужим чувством. Танк его имени. Вернее — имени человека, чьё имя он носил украдкой, как ношеную чужую шинель. В той, прежней жизни этот танк назывался так же и так же стоял на постаментах, и мальчишки совали в его дуло гвоздики, не зная и не думая, чьё это имя и был ли тот человек тем, за кого его держали. Теперь имя ехало в железе на запад, к укреплённым полосам, к городам и рекам с бетоном по берегу, и валило доты фугасом сто двадцать два, и было ему, Волкову, всё равно — не всё равно, чьё имя, а всё равно, что не его рук дело. Хорошо, что не его. Хоть что-то в этой стране доехало до верного само.

Он сел, подвинул следующую папку. На обложке стоял другой шифр, не танковый — тот, уральский, главный, от которого зависело, понадобятся ли вообще все эти доты к тому году, до которого надо было дойти.

Он открыл и эту.

Глава 22

Чай

Чай остыл, пока он держал стакан, не отпивая, и смотрел в тёмное окно, за которым стоял мокрый октябрьский лес Кунцева.

Он любил этот час — поздний, пустой, когда доклады кончились, охрана отошла в дальние комнаты, и можно было сидеть одному в подстаканнике света от настольной лампы и не делать ничего, что требует решения. Днём всё требовало решения. Ночью иногда отпускало. Он наливал чай, клал в стакан два куска, как привык, размешивал ложечкой Шапошникова — серебряной, тонкой, оставшейся от старика вместе с карандашом, который теперь стоял в стакане для перьев на письменном столе, — и сидел. Чай он чаще не допивал. Важна была не жидкость — важно было тепло стекла в ладони и эти полчаса, когда никого.

Сегодня в пустоту пришла Светлана. Не сама — он не видел её сам уже долго. Пришла памятью, как приходят те, кого избегаешь наяву.

Утром Власик, докладывая мелочи быта, обронил между прочим: дочь сдала за десятый класс, осенью поступает, всё благополучно. Сказал и пошёл дальше по списку, не задерживаясь: хорошая новость, а на хороших не задерживаются. А Волков задержался. Поступает. Семнадцать лет. Он попробовал вспомнить её лицо и поймал себя на том, что вспоминает старое, четырёхлетней давности, — круглое, веснушчатое, рыжее, ещё детское. Нынешнего он толком не знал. Между тем лицом и сегодняшним легли четыре года, в которые он её почти не видел, и полгода назад — то, из-за чего перестал видеть совсем.

Он отставил стакан.

Это случилось весной. Власик пришёл с тем особым лицом, какое заводил для дел, доклад о которых считал не своим делом, но обойти не мог. Помялся. Потом сказал. У Светланы Иосифовны — знакомство. Человек взрослый, женатый, сценарист, известный, фронт объездил, ордена. Сорок лет. Ей шестнадцать. Встречаются с зимы, переписка, он водит её по выставкам, дарит запрещённое заграничное чтиво, переписанные от руки стихи. Ничего, доложил Власик осторожно, такого пока нет — целомудренно. Но Москва говорит. И за границей, если узнают чужие уши, сделают из этого что захотят: дочь Сталина и немолодой ловелас с богемными связями.

Волков слушал и чувствовал, как в нём поднимаются сразу два человека.

Один был тот, чьё тело он носил, чьё имя стояло теперь даже на танке, — и этот человек знал, как полагается поступить, знал намертво, телесной памятью, до которой разум не успевает: позвать дочь, накричать так, чтобы стены тряслись, отобрать письма, прочесть их вслух с издёвкой, унизить, растоптать, а человека — стереть. Настоящий Сталин, Волков знал это откуда-то из глубины, из того, что досталось ему вместе с телом, как чужие мозоли, поступил бы именно так. Задохнулся бы от ярости — не за дочь, за себя, за оскорбление: его кровь, его имя, и какой-то сценаришка. И сломал бы обоих, не разбирая, и дочь, и того, — потому что для него это была не девочкина влюблённость. Это было покушение на его собственность.