Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман - Страница 25

Он не знал — и не мог знать, сидя на этом гребне с биноклем и сухарём, — что сталь, которая ночью пришла к нему в тыл, пришла потому, что за тысячу километров отсюда человек в кремлёвском кабинете не взял мир. Что окно, в которое сейчас текли к нему гаубицы, открылось оттого, что немец увяз на чужом острове и не может снять с него ни дивизии, а наверху, у своих, кто-то это увидел и велел давить, пока давится. Дроздов про мир не знал ничего. Про остров не знал. Про кремлёвский кабинет не знал. Для него война шла как шла — балка, потом следующая, потом ещё, — и единственным признаком большой невидимой игры были лишние снаряды, пришедшие ночью неизвестно за какие заслуги. Солдат на дне войны не видит её верха. Он видит балку перед собой и тех, кого в эту балку поведёт.

— Богато сегодня, — сказал Гриднев, не оборачиваясь, дожёвывая сухарь. Он тоже заметил — гул в тылу, движение тягачей в темноте, лишние ящики. Гриднев замечал всё, это и держало его живым там, где другие давно легли. — К чему бы.

— Не нашего ума, — сказал Дроздов.

— Это да, — согласился Гриднев. — Наше дело — балка.

— Наше дело — балка, — сказал Дроздов.

Артподготовка началась в тринадцать двадцать, и это была настоящая артподготовка, какой Дроздов не слышал с весны. Сорок минут. Западный склон балки вставал на дыбы, окопы в два ряда исчезали в буром дыму, по обратному скату, куда Пушкарёв навёл гаубицы, ложились накрытия — и миномётная батарея, та, что должна была встретить атакующую цепь навесным, замолчала после третьего залпа и больше не подала голоса. Дроздов смотрел на это и ловил себя на чувстве, которому давно отвык: на чём-то вроде надежды. Когда по тебе работает столько стали, ты идёшь в атаку не на голый пулемёт, а за стеной разрывов, и склон, который без артиллерии сожрал бы половину батальона, теперь, может, отдастся за десяток.

Так и вышло — почти.

Цепь поднялась в четырнадцать ноль ноль, когда огневой вал перенесли вглубь, и пошла вниз, к ручью, и вверх по западному склону, через перепаханные окопы. Немец встретил — но встретил жидко, оглушённый, выбитый из первого ряда, отходящий по обыкновению ко второму и третьему. Это был тот же гальдеровский размен, который Дроздов знал наизусть: заслон в три-четыре ствола держит, сколько может, валит сколько успеет, отходит. Но сегодня впервые арифметика была не против Дроздова. Сегодня сталь прошла впереди пехоты и сделала за неё ту работу, которую обычно пехота делала своими телами.

Дроздов шёл, как всегда, не на КП, а с третьим взводом, во второй волне, поднимая залёгших, и ловил себя на том, что поднимать почти не приходится: цепь шла сама, потому что чувствовала за спиной стену огня и понимала, что под такой стеной лежать глупее, чем идти. Гриднев работал слева, на ходу, споро: где над бруствером поднималась каска, там Гриднев её и оставлял. Пушкарёв с хутора вёл огонь точно, переносил по вызову, и один раз, когда на правом фланге ожил уцелевший пулемёт и положил отделение, Дроздов сказал в трубку два слова, и через минуту пулемёта не стало вместе с углом окопа, в котором он сидел.

Балку взяли в пятнадцать десять. Дроздов поднялся на западный гребень, тяжело дыша, в грязи по грудь, и посмотрел назад, на склон, по которому они только что прошли.

На склоне лежали убитые. Их было меньше, чем он привык видеть после такого склона, — заметно меньше, и Дроздов, поднявшись на гребень, не сразу с этим освоился. Обычно после пристрелянного поля он отводил глаза, чтобы не примеряться к длине цепи, оставшейся лежать. Сегодня отводить почти не пришлось. За ту же балку, за тот же склон, за то же гальдеровское упорство заплатили дешевле — потому что впереди пехоты прошла сталь и сделала ту работу, которую обычно пехота делала собой.

И всё-таки он не радовался. Дешевле — не значит даром: на склоне лежали те, кто утром грыз сухарь, как Гриднев, а теперь лежал лицом в чернозём, и для каждого из них «дешевле» ничего не значило. Убитому всё равно, дёшево его взяли или дорого.

Но было и другое, и Дроздов, честный с собой, этого не отбрасывал: многие из тех, кто стоял сейчас с ним на гребне живой, не стояли бы здесь, дай им сегодня столько же стали, сколько под Зеленовкой, — то есть почти ничего. Живые, которых могло не быть. Он не знал их в лицо — вчерашнее пополнение, не успел, — но они дышали, перекуривали, перевязывали друг друга, и были живы оттого, что где-то очень высоко, в месте, которого Дроздов не видел и не увидит, кто-то распорядился двинуть юг.

Подошёл Гриднев, сел рядом на бруствер, закурил.

— Дёшево взяли, — сказал он. Для Гриднева это было дёшево, и он был прав по-своему, по-фронтовому: он мерил не жизнями, он мерил против того, что бывало. — Снарядов не пожалели. Давно так не баловали.

— Давно, — сказал Дроздов.

— К чему бы, а, товарищ старший лейтенант. — Гриднев затянулся, прищурился на запад, где за взятой балкой лежала следующая, и за ней Кировоград, и дальше. — Не к добру нас балуют. Когда сверху щедро, значит, гонят куда-то быстро. Снаряд жалеют, когда время есть. А как перестали жалеть — значит, время кончилось, надо спешить. Кому-то наверху приспичило.

Дроздов посмотрел на него. Гриднев был неграмотный почти, тамбовский, до войны клал печи, — а сказал то, чего Дроздову самому не хватило ума сложить: щедрость наверху значит спешку наверху. Кому-то приспичило. Кому-то наверху открылось окно, и он гонит в него, пока не закрылось, и сталь, которой балуют батальон, — это не доброта, это спешка, и спешка эта оплачивается всё теми же штыками, просто сегодня их легло меньше, а завтра, на следующей балке, ляжет столько, сколько ляжет.

— Может, и приспичило, — сказал Дроздов. — Наше дело — балка.

— Наше дело — балка, — сказал Гриднев, и они посидели ещё минуту, двое живых на гребне, который утром был немецким, а к вечеру стал ничьим, потому что война уже ушла с него дальше, на запад, к следующей складке земли.

Потом Дроздов встал — надо было закрепляться, подтягивать тылы, считать оставшихся поимённо, писать донесение, в котором будут фамилии, и среди них он не вспомнит в лицо почти никого, потому что не успел разглядеть. Война, которую где-то наверху вели нотами, конвертами и невзятым миром, здесь, на дне, шла балками и сухарями, и те, кто вёл её наверху, и те, кто вёл её здесь, не знали друг о друге почти ничего — кроме того, что одни считали месяцы, а другие штыки, и что месяцы наверху всегда оплачивались штыками внизу, по курсу, который снизу было не разглядеть.

Дроздов пошёл вдоль гребня к своим. Дождь, висевший с утра, наконец собрался и пошёл — мелкий, ровный, надолго. До Кировограда было двадцать восемь километров.

Глава 17

Цена паузы

Ответ Бека пришёл через девять дней, и из этих девяти дней Волков выжал всё, что мог.

Девять дней — это было хорошо. Это были девять дней наступления на юге, девять дней открытого окна, за которые взяли две балки, вышли к предполью Кировограда и зацепились за высоты, с которых город уже просматривался. Условия, которые Москва отправила в Стокгольм — выдача всех виновных, включая генералов, признание вины, разоружение, Польша, — сделали ровно то, для чего были составлены: Бек получил их, и Беку понадобилось девять дней, чтобы ответить. Волков и не надеялся на большее с первого захода. Он надеялся на месяцы такой переписки, и первые девять дней лежали уже в кармане.

Но ответ, когда пришёл, оказался не тем, чего Волков ждал. Бек не стал, как в прошлый раз, отбивать пункт за пунктом и не стал возмущаться. Бек сделал ход, которого Волков не предусмотрел, и, читая перевод, Волков впервые за эту переписку ощутил вместо превосходства что-то вроде уважительной настороженности: напротив сидел человек, который тоже умел тянуть и тоже умел переворачивать доску.

Молотов пришёл к вечеру, с папкой и с тем сосредоточенным лицом, какое у него бывало, когда он заранее знал, что разговор будет трудным и что они с хозяином разойдутся.