Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман - Страница 12

— Понял.

Берия вышел. Василевский — за ним, с картой под мышкой. Дверь закрылась.

Волков остался один. На столе лежала василевская сводка по Кривому Рогу, поверх неё — карандаш, которым он поставил галочку. Он взял карандаш, повертел в пальцах. Чужой, не его, не зелёный шапошниковский. Надо вернуть.

Он подошёл к окну. Носов сгрёб последнюю гряду листьев, прислонил грабли к стене, постоял, глядя на расчищенную дорожку, и пошёл за следующей работой, какая всегда находится у человека, который не ждёт, чтобы ему её назначили.

Вдвое против восьмисот четырнадцати. Где-то в степи между Кривым Рогом и Кировоградом стоял посёлок без имени на штабной карте, и под ним лежало то, ради чего эти люди заплатят, не зная, ради чего. Они будут брать его, как брали Никополь, как брали Зелёную Балку, — за набережную, за хутор, за высоту с номером. А он один будет знать, что брали за грамм.

Он положил чужой карандаш на сводку, ровно, параллельно краю. Завтра вернёт Василевскому. А послезавтра Василевский принесёт расчёт, и в расчёте будет цифра, и цифру он подчеркнёт.

За окном начинало темнеть. Носов нашёл себе работу у поленницы.

Глава 8

Прогулка

В час дня он выходил во двор. Не каждый день — когда выпадал просвет между папками, и когда Поскрёбышев, поглядев на него, говорил: «Обед, товарищ Сталин», тем особым голосом, каким говорят не подчинённые, а люди, взявшие на себя заботу, на которую их никто не уполномочивал. В такие дни Волков надевал шинель и шёл вниз, через караул, в Тайницкий сад.

Сад в сентябре был хорош тем, что в нём никого не было. Садовники работали с утра, к полудню уходили; охрана держалась поодаль, по периметру, не на глазах — Власик научился. Оставались дорожки, голые клумбы, две старые липы у стены и вид на реку через зубцы. Волков ходил медленно, заложив руки за спину, и думал то, что не думалось за столом, потому что за столом думается решениями, а на ходу — сомнениями.

Сегодня он думал о мире.

Слово было запретное — не вслух, в голове. Год назад, в июне, Бек прислал через Берн последнее предложение: полный отвод за границы сорок первого, шесть месяцев, дипломатические отношения, торговля. Хорошие условия. Очень хорошие, если смотреть из июня сорок второго, когда фронт стоял под Воронежем и каждый день стоил эшелона крови. Волков тогда ответил отказом. И — нарочно — ответил через десять дней, чтобы отказ пришёл вместе с наступлением, чтобы Бек прочитал слово «нет» и одновременно увидел его на карте.

Он был прав тогда. Но «прав тогда» и «прав всегда» — разные вещи, и хороший хозяин время от времени достаёт старое решение из ящика и смотрит, не протухло ли.

Дорожка свернула к стене. Внизу серой полосой лежала река.

Доводы за мир раскладывались легко, они всегда раскладываются легко, на то они и доводы за. Война стоила страны. Не территории — территории возвращались, медленно, но возвращались, — а людей. Каждый день войны был сводкой, а каждая сводка — кузовами, которые он видел на Пироговке. Мир останавливал кузова. Возвращал в деревни мужиков, на заводы — рабочих, в семьи — отцов; давал то, чего не давала никакая победа: время, потраченное не на разрушение. Заводы, что сейчас лили броню, лили бы тракторы. Курчатов получил бы свои рудники не как «отдельную войну», а как обычную стройку, без надрыва.

И Бек дал бы этот мир. Вот что отличало сорок третий от всякого другого года: напротив сидел не Гитлер, которому нужны были Урал и раса, а штабной генерал, которому нужно было одно — убрать один из двух фронтов. Бек увяз в Англии по горло. Восток он отдавал рубеж за рубежом и знал, что будет отдавать дальше.

Хотя — дал бы ли. Волков поправил сам себя. Месяц назад Бека едва не разорвало бомбой в собственной канцелярии, и разорвать его хотели свои. Немецкий генерал, который сядет мириться с большевиками, отдав всё, что взято на востоке с тридцать девятого, не доживёт до подписи: его уберут, как чуть не убрали за меньшее. Бек хотел бы мира не меньше, чем Волков мог бы его захотеть. И не мог его себе позволить — ровно как не мог Волков. Они сидели в одном капкане с двух сторон, и каждый понимал второго лучше, чем хотел бы.

Но это была сторона Бека. У Волкова была своя.

Волков остановился у стены, положил руку на холодный камень зубца.

И в этом была вся ловушка.

Потому что мир, который отведёт Бека от востока, — это мир, который развяжет Беку запад. Сейчас всё наоборот тому, как кажется со стороны: не восток держит немца на западе, а запад утекает ради востока. Бек уже снял три дивизии с Кента и бросил их на Кривой Рог — марганец ему дороже плацдарма, и он оголяет Англию, чтобы заткнуть дыру под Криворожьем. Восточный фронт сегодня не сковывает немцев в Англии — он их оттуда вытягивает. Замри восток — и Беку незачем доить Кент. Семнадцать дивизий Штудента останутся на месте, к ним добавится то, что больше не нужно держать против Кирпоноса, и Черчилль, который сейчас кое-как стоит против ослабленного плацдарма, не выстоит против полного. Англия падёт. Не сразу — через год, через два, когда Бек переварит её и отдышится. А следом немец, не растащенный больше на два конца Европы, развернётся к одному востоку — и встретит его Москва уже одна, без англичан на другом плече. Мир сегодня — это война послезавтра, только один на один.

Он усмехнулся про себя. Опять «послезавтра». Это слово в последнее время лезло во все его расчёты, как будто кто-то подменил ему календарь.

Можно было возразить себе: Англию держит не только плацдарм. Харрис каждую ночь жжёт Рур, и это немца изматывает не меньше Кента. Но бомбами войну не выигрывают — выигрывают пехотой на земле, а пехоты у Черчилля без своего острова не станет. Убери остров — и ночные пожары над Руром останутся, а толку от них не прибавится. Авиация ранит. Добивают ногами.

Доводы за мир считали сегодняшнюю кровь. Доводы против считали завтрашнюю. И вторых было всегда труднее держать в уме, потому что сегодняшняя кровь — на Пироговке, в палате, с лицом и фамилией, а завтрашняя — абстракция, цифра, которой ещё нет. Легко жалеть живого. Трудно жалеть того, кто погибнет через два года оттого, что сегодня ты выбрал лёгкое.

Дорожка пошла вдоль стены. Где-то за зубцами, далеко, гудел город — трамвай, гудок, неразборчивый шум обычной жизни, которая шла, не сверяясь со сводками.

Была и третья чаша, о которой не говорили вслух даже с Молотовым. За океаном сидели те, кто в эту европейскую войну ещё не вступил, — отсиживались на своём Тихом, копили нетронутую промышленность и ждали. Их устраивало всё как есть: пусть Германия и Россия рвут друг друга, тем дешевле обойдётся прийти под конец и собрать со стола. А мир на востоке этот расчёт ломал не в пользу Москвы. Замирись Россия с немцем — и за океаном вздохнут свободнее: главная драка в Европе кончилась, можно не спешить и в неё, а войти тогда, когда выгодно, и на тех условиях, что выберут сами. Война, которую ведёшь, держит их связанными ожиданием. Мир развязывает руки и им тоже.

И ещё одно, последнее, самое неудобное. Волков знал — не из этой жизни, из той, из учебника, — чем кончаются миры, заключённые на середине. Их потом называют передышками. За передышкой всегда приходит то, ради чего передышка бралась, и приходит злее. Он видел это в сорок первом: был договор, была дружба на бумаге, был обмен зерна на станки — а потом было двадцать второе июня. Бумага не остановила того, что должно было случиться. Она только дала обеим сторонам время лучше подготовиться к тому, что бумага якобы отменяла.

С Беком было бы то же. Бек честнее Гитлера — но Бек смертен, и за Беком придёт кто-то, и этот кто-то получит в наследство отдохнувшую армию, целую промышленность и старую обиду. Мир с Германией сорок третьего года был бы не концом войны. Он был бы антрактом.

Волков дошёл до конца дорожки, постоял, повернул обратно. Тень от стены легла на дорожку косо — солнце уже перевалило за полдень.