Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман - Страница 1

Пробуждение 11. Не мирный атом.

Глава 1

Перехват

Капитан Зотов из отдела радиоразведки штаба Южного фронта заступил на дежурство в двадцать два ноль ноль девятнадцатого августа и в первые четыре часа не зафиксировал ничего, что отличалось бы от обычной ночной картины.

Немецкий фронтовой радиообмен шёл штатно. Кривороженский участок: семнадцать зафиксированных сеансов за ночь, все на известных частотах, позывные подтверждены. Шестьдесят седьмая пехотная вызывала корпусной штаб дважды, в двадцать три двенадцать и в ноль сорок, оба раза открытым шифром второй категории, снабжение, ничего оперативного. Девятая танковая молчала, что было нормально для ночи: танкисты ночью не воюют и не разговаривают.

В два часа пятнадцать минут оператор станции «Б-4», развёрнутой под Пятихатками, доложил аномалию. Берлинский штабной узел, позывной «Берта-семь», устойчивый с апреля, прекратил работу. Частота молчала. Зотов попросил подтверждение с двух других постов. Пост в Александрии подтвердил: «Берта-семь» молчит с два ноль восемь. Пост у Кременчуга: то же.

Зотов записал время: 02:08. Отметил в журнале: «Берлинский штабной узел — прекращение работы. Причина не установлена. Наблюдение продолжается.»

Штабные узлы не замолкают без причины. Техническая авария, возможно, но у немцев резервные частоты выходят в эфир через семь-двенадцать минут, это Зотов знал по опыту: за полтора года он слышал три аварии на «Берте», и каждый раз запасной передатчик включался быстро. На этот раз прошло двадцать минут. Тридцать. Час.

В три часа десять минут «Берта-семь» ожила, но на другой частоте и с изменёнными позывными. Новый позывной: «Дора-три». Характер передачи тот же, почерк радиста знакомый, но шифр первой категории, не второй. Первая категория означала оперативную срочность.

Зотов разбудил начальника отдела майора Кудрявцева.

Кудрявцев пришёл через пятнадцать минут, небритый, в наброшенной поверх нательной рубашки шинели. Сел за стол Зотова, прочитал журнал, прочитал ленты.

— Фронтовые?

— Штатно. Ни одного изменения. Шестьдесят седьмая на месте, Девятая танковая молчит по графику.

— Потсдам?

— Потсдам интересный.

Зотов положил перед ним вторую ленту. Пост в Александрии, который слушал не только фронтовые, но и тыловые частоты, поймал в три часа двадцать короткий обмен на железнодорожной волне берлинского узла. Диспетчер станции Целендорф запрашивал разрешение на внеплановый пропуск тяжёлого состава. Пеленг: район Потсдама. Тяжёлый состав на внеплановом пропуске ночью означал одно из двух: либо боеприпасы, либо технику. Боеприпасы идут на фронт. Техника может идти куда угодно.

— Агентура?

— Нет. Связь с берлинским источником по графику послезавтра. Внеочередной запрос не санкционирован.

Кудрявцев помолчал. Потом взял чистый лист и стал писать.

Утренний доклад начальника разведки фронта генерал-майора Ремизова командующему Кирпоносу содержал сводку по всем участкам. Кривой Рог занимал первые две страницы: расположение немецких частей, переброски последних суток, свежие данные аэрофотосъёмки. Стандартная работа. Берлинская аномалия стояла на странице четвёртой, в разделе «Тыловые районы противника», третьим пунктом из пяти.

Ремизов доложил устно: ночью берлинский штабной узел противника прекратил работу на четыре часа, затем возобновил с изменёнными позывными и повышенной категорией шифрования. Одновременно зафиксировано перемещение тяжёлой техники по железной дороге в районе Потсдама, характер и объём не установлены. Берлинская полиция перешла на усиленный режим радиообмена: частота полицейского управления, обычно спящая ночью, давала передачи каждые двадцать минут с двух часов до шести.

Кирпонос слушал стоя, у карты, как слушал каждое утро. Лицо было обычным: сосредоточенным, немного усталым, с тем выражением терпеливого внимания, которое не меняется ни от хороших новостей, ни от плохих, потому что на фронте и хорошие, и плохие новости требуют одного: решения.

— Что думаете?

Ремизов положил на стол листок с тремя пунктами. Он составил его в шесть утра, после разговора с Кудрявцевым.

— Три варианта, товарищ командующий. Первый: покушение на руководство или крупный теракт в Берлине. Штабной узел выведен из строя на время происшествия, затем включён на резервной частоте с повышенным уровнем секретности. Движение техники — переброска охранных частей. Полиция на усиленном — зачистка. Второй: внутренний переворот или его попытка. Те же признаки, но масштаб шире. Третий: учения по отражению диверсионного удара, плановые или внеплановые. Маловероятен — учения проводятся с предупреждением эфира, а здесь предупреждения не было.

— Доказательная база?

— Никакой. Немецкая пресса молчит. Радио Берлина передаёт обычную программу. Ни одного открытого источника. Агентурный контакт по графику через сутки.

Кирпонос отвернулся от карты. Посмотрел на Ремизова.

— Хорошо. Теперь главное. Это влияет на фронт?

— На данный момент нет. Радиообмен фронтовых дивизий противника штатный. Шестьдесят седьмая пехотная, Девятая танковая, триста второй пехотный полк — все на местах, все в обычном режиме. Выдвижения резервов не зафиксировано. Переброски с кривороженского участка не отмечено.

— Из Франции?

— Три дивизии на марше, по данным от шестнадцатого. Подойдут к двадцать пятому. На это не влияет — они идут через Польшу, не через Берлин.

Кирпонос кивнул. Сел за стол. Взял карандаш и на полях сводки, рядом с берлинским пунктом, написал одно слово: «Наблюдать». Поставил число и подпись.

— Доложите в Москву. Пометка «предварительно». Если агентура завтра даст что-то конкретное — дополните.

— Слушаюсь.

— И, Ремизов. Не увлекайтесь Берлином. Меня интересует Девятая танковая. Где она стоит, сколько у неё машин и когда она двинется. Это важнее любых потсдамских поездов.

Ремизов забрал листок с тремя вариантами, козырнул и вышел.

Сводка ГРУ ушла в Москву шифрограммой в четырнадцать ноль ноль двадцатого августа, по каналу «Южный — Центр», за подписью Ремизова, с визой Кирпоноса. Семь строк. Факты, три версии, пометка «предварительно, данные будут уточнены по агентурному каналу». Зарегистрирована в приёмном отделе ГРУ в пятнадцать сорок. Копия положена на стол начальника управления. Вторая копия по установленному порядку ушла в секретариат НКВД.

В секретариате НКВД шифрограмму прочитал заместитель Берии Меркулов, отметил входящий номер и положил в папку текущих. Берия увидит её вечером, вместе с остальными тридцатью документами за день. Он прочитает все тридцать, как читает каждый вечер, быстро и внимательно, карандашом отмечая на полях то, что требует действия, и оставляя без пометок то, что не требует.

На этой шифрограмме он остановится. Не потому что ГРУ написало что-то, чего он не знал, а потому что его берлинский агент, источник «Доктор», офицер берлинской криминальной полиции, выходил на связь завтра, двадцать первого, по резервному каналу через стокгольмскую резидентуру. Если в Берлине действительно произошло то, что описывает первый вариант Ремизова, «Доктор» будет знать. «Доктор» знал всё, что проходило через берлинскую полицию, а через берлинскую полицию проходило почти всё.

Берия поставит на полях шифрограммы крошечный крестик, свой знак для документов, к которым нужно вернуться, и перейдёт к следующей бумаге.

Но крестик останется. И через двое суток, когда «Доктор» передаст шесть страниц, которые лягут на стол в Кунцево, Берия вспомнит этот крестик и будет знать, что опередил ГРУ на два дня. Он не скажет об этом никому. Ему не нужно говорить. Ему нужно знать. -e

Его привезли вечером двадцать третьего, на армейском «Опеле» с брезентовым верхом, в сопровождении двух фельджандармов. Бойнебург видел из окна, как машина остановилась у подъезда Бендлерштрассе и из заднего сиденья вышел человек в гражданском костюме, без шляпы, с руками за спиной. Наручников не было. Шарфе шёл сам, ровно, не оглядываясь, как ходят люди, которые знают здание и знают, куда их ведут.