Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 7

— А ведь я вас мог сделать богачом. Нет?.. Жаль. С вашим лицом честность — непозволительная роскошь.

Не обременённый избытком ума, стражник не уловил, в чём именно соль оскорбления, зато безошибочно почуял, что ему сказали нечто неприятное.

— Жри и помалкивай, — буркнул тот и убрался, унося последний клочок надежды.

Хоакин сполз на солому, прижал миску к груди и впервые за долгий срок не нашёл слов даже для самого себя.

По прошествии нескольких месяцев граф Феликс Строганов перестал чувствовать себя в Ордене чужаком. Прижился.

Большую часть времени он числился в магической академии Угрюма прилежным студентом и не отсвечивал. Отец перевёл его сюда под разговоры о замирении с тогда ещё просто князем Платоновым, и роль тихони молодой граф исполнял исправно.

Иногда же возникал другой Феликс. За несколько месяцев набралось шесть церемоний. Белая маска с золотой спиралью дремала в сундуке с вещами под замком, а графа грело ровное, сытое чувство причастности к тому, куда прочим хода нет. Орден за преданность не скупился. Через верных людей подвернулся жирный торговый контракт, завязались знакомства, на какие при ином раскладе ушли бы годы светских поклонов, а пару раз засиживался далеко за полночь ради того, что происходило в темноте, в одних лишь масках и под вином, снимающим последние запреты. Подобные… «активности» цепляли, и в этом молодой граф находил особый привкус удовольствия.

Механику он полагал разгаданной насквозь. Закрытый клуб пресыщенных богачей с театральными обрядами на потеху и недурными вечеринками вдобавок. Связи полезные, ни к чему по-настоящему не обязывающие. Опасного во всём этом Феликс не усматривал и усматривать не желал.

Приглашение пришло не так, как прежние. Не от приятеля Кантемира, не запиской через слугу, а лично, от той самой фигуры в жёлтой маске, что вела все обряды. Ведущий выловил его в толчее очередного вечера, увёл в сторону и заговорил вполголоса, и от этого тона по графской спине пробежал озноб.

— Ты доказал свою преданность, неофит, — произнёс человек в мантии. — Король-в-Жёлтом видит тебя. Мы хотим показать тебе Врата.

Феликс лишь что-то проблеял в ответ, почему-то растеряв всё своё красноречие. Ему указали путь. Оставалось только ему последовать.

Кантемир Ферзен перехватил его у входа в нежилое крыло.

— И что на этот раз? — храбрясь, бросил Феликс. — Опять полночь, опять латынь, опять кто-нибудь напьётся и уснёт в маске?

— На этот раз, Феликс, обойдёмся без вина, — старший товарищ не улыбнулся.

— Тогда я, пожалуй, разочаруюсь. Ради сухой латыни я и в академию хожу.

Ответа не последовало. Кантемир кивнул в сторону тёмного лестничного пролёта, а сам остался наверху.

Место оказалось незнакомым. Бальный зал особняка, свет, музыка остались наверху, а его повели вниз, в подвал, и узкая лестница уходила глубже, чем дозволено уходить честному погребу. Кладка явно знавала древние века. Тёмная, в липкой испарине сырости, с потолком до того низким, что рослому графу пришлось пригнуть шею. Светокамней тут не держали. По стенам коптили факелы с янтарным огнём, мерцали нехотя, вполсилы, и тени от них падали наискось, длиннее и вертлявее, чем положено теням от такого пламени. Сладковатый тяжёлый дух, наверху едва внятный, здесь сгустился до плотного и оседал прямо на языке. И холод. Тот самый стылый холод из-за запертой двери, возле которой Феликс как-то наткнулся на безмолвного стража с проступившей сквозь кожу спиралью.

Спирали караулили его и тут. Вырезанные в самом камне, десятками, сотнями, они ввинчивались одна в другую по стенам и сводам. Задержишь на них взгляд на лишний удар сердца, и начинает чудиться, что вся резьба медленно проворачивается против часовой стрелки.

В подвале собралось двенадцать человек. Все в масках, только маски эти отличались от привычных — тоже жёлтые, однако без узоров и позолоты, гладкие, с прорезями для одних глаз. Стояла тишина, какой наверху Феликс не помнил. Ведущий повёл обряд, и язык остался прежним, древним и непонятным, вот лишь слова в нём были иные, и тон иной. Не театральный, каким произносят затверженную роль на потеху залу. Настоящий. Сквозь чужую речь несколько раз пробилось слово — «Каркоза». Молодой граф почувствовал кожей то, чего не чувствовал ни на одной из весёлых церемоний: здесь верили в каждое произнесённое слово.

На алтаре лежал предмет. Не страшное существо, каким Феликс пугал себя по дороге вниз, а обычное зеркало. Почти обычное. Большое, плоское, из чёрного камня в оправе потемневшего серебра, и по оправе вились всё те же выгравированные спирали. «Зерцало», — всплыло в его голове устаревшее слово.

— Вот Врата Каркозы, — проговорил распорядитель, и голос его раскатился под низким сводом. — Король-в-Жёлтом видит нас через них, как мы видим Его звёзды. Те, кто коснётся Врат, будут отмечены. И когда придёт срок, они шагнут сквозь них. Каждый из нас возродится в вечности.

Двенадцать человек выстроились гуськом. Один за другим они подступали к алтарю, склонялись над чёрной поверхностью и прижимали к ней раскрытую ладонь. Спустя мгновение каждый вздрагивал всем телом, словно от удара. Бледнел. Покачивался, теряя на миг равновесие. Отнимал руку. Там, где ладонь касалась камня, проступала красная полоска и на глазах закручивалась в спираль, янтарно-красную, пульсирующую, тёплую.

Ведущий пояснял вполголоса, пока очередь подвигалась вперёд.

— То, что вы чувствуете, — заговорил он, переходя от одного посвящённого к другому, — это прикосновение Короля. Он берёт каплю вашей сути. Взамен оставляет знак. Это не рана, что заживёт и сотрётся. Это связь с высшим, и она пребудет навсегда.

Дошла очередь Феликса. Руки у него дрожали, и совладать с ними не выходило. Все одиннадцать смотрели на него молча, и взгляды эти из прорезей гладких жёлтых личин давили хуже любого окрика. Ведущий склонился к самому его уху и понизил голос так, что слова достались ему одному.

— Не бойся, — шепнул тот. — Он король, которому служили императоры.

Подчинившись его жесту, Феликс шагнул к алтарю и наклонился над Зерцалом, чтобы заглянуть в чёрную глубину. Своего отражения он там не нашёл.

В толще камня неспешно вращались спирали янтарного тумана, а за ними распахивалось небо. Чужое небо, тусклое, без солнца. По этому небу была рассыпана звёздная россыпь. Тёмные звёзды, чёрные крапины на бледном небосводе, не дававшие света, а вбиравшие его в себя и гасившие всё вокруг. Их насчитывались сотни. Двигались они медленно, по вытянутым спиральным орбитам, стягиваясь к незримому центру, который глаз отыскать не мог, а нутро ощущало безошибочно.

Оторвать взгляд Феликс не сумел. Зерцало дышало теплом, и жар этот доходил до него ещё прежде касания. К теплу подмешивалось другое ощущение, от которого волосы на затылке встали дыбом: будто из глубины кто-то смотрел на него в ответ. Не звёзды. Что-то за звёздами. Огромное, терпеливое, давно поджидающее своего часа.

«Если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя». Вычитанные в какой-то умной книжке слова всплыли в его голове.

Заминка тянулась дольше, чем дозволяли приличия обряда. Внутри у графа всё спуталось. Прижать ладонь означало возвыситься, окончательно войти в круг отмеченных, заполучить то, ради чего его и позвали. Отказаться означало… что? Отступать было поздно. Зерцало он уже разглядел, тёмные звёзды Каркозы запали ему в память, гладкие жёлтые личины обступили со всех сторон, а имя, которое здесь произносили всерьёз, ещё звенело в ушах.

Знал он теперь слишком много, чтобы ему позволили просто развернуться и подняться по лестнице на воздух. Что отказаться нельзя, ему объяснили не словами, а самой расстановкой: двенадцать человек, одна лестница, одна дверь. В таких случаях выбор обычно предлагают уже после того, как его сделали за тебя. И на самом дне сознания шевелилась мысль, в которой Феликс не желал себе сознаваться. Звёзды были красивы. Чужие, немыслимые, до жути неправильные, и при этом красивые…