Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 59

— Вперёд! — рявкнул я, поднимаясь на ноги. — Гони, Галиев, гони!

Вертолёт клюнул носом, пошёл вперёд, набрал ход. Машина моя осталась внизу, а мы срезали теперь путь по прямой, над лесами, отыгрывая всё, что потеряли. Земля летела навстречу. На излучине проступила тёмная точка чужой машины, а дальше, в распадке между меловых склонов, забелели крыши и трубы Ракитного.

Машина Юсупова влетела в распахнутые ворота. Следом, по низкому серому небу, нёсся мой вертолёт.

Магофон выпал у Светланы из рук, когда в кабинет ворвался Пётр.

— Что ты наделала⁈ — белый, цвета извёстки, он срывался на визг, и в нём поровну металось ужаса и злости. — Предала отца! На всю страну! Ты хоть понимаешь, что натворила⁈

Светлана смотрела на сына и видела молодого мужа. Та же посадка головы, тот же излом губ, та же повадка наливаться кровью. Содеянного было не воротить, и это обрушилось на неё разом, выбило последнюю решимость. Приговор она себе подписала. Себе и, может быть, младшим.

Дети…

Мысль о них стегнула её кнутом, подбросила на ноги. Светлана метнулась мимо сына в дальнюю комнату, где нянька держала перепуганных малышей, сгребла младшего на руки, толкнула к двери второго.

— За мной, тихо, скорее, — выдохнула она не своим голосом.

Бежать. К конюшне, к гаражу, к тропе, всё равно куда, лишь бы вон из этого дома, пока не вернулся Николай.

Не успела.

Едва по двору разлетелось, что княгиня свидетельствовала в прямом эфире, кто-то из старших слуг рявкнул короткое: ворота на запор, со двора никого не пущать. Дом был набит людьми Юсупова, вышколенными бояться хозяина больше смерти, и теперь каждый глядел на хозяйку как на пойманную с поличным воровку. До бокового крыльца Светлана с детьми добежала, но тут же уткнулась в стену дворни, расступаться не пожелавшей.

Пётр настиг её там, у крыльца.

— Стой! — он сгрёб мать за плечо и рванул назад, отдирая её от вцепившихся детей. — Никуда ты не пойдёшь. Сядешь и будешь ждать отца.

Перед Светланой стоял уже не Николай, а его слепок: отцовская воля над собственной матерью, и приводил её в исполнение сын, поспевший к ней раньше самого хозяина. Она дёрнулась, втискивая младшего себе под локоть, и в этот самый миг из-за спин дворни выдвинулся вперёд Тихон, слуга, что водил её на прогулки и единственный во всём этом доме держался с ней по-людски.

— Не трогай мать, Пётр Николаевич, — он говорил тихо, без дрожи, глядя барчуку прямо в зрачки. — Греха на душу не бери. Отпусти княгиню.

Петра перекосило.

— Ты, челядь, мне указывать вздумал⁈

Ледяная игла сорвался с его ладони белым ножом, и Тихон не успел ни отшатнуться, ни охнуть; мужчину отшвырнуло на каменные плиты с холодным кристаллом в груди, он так и остался лежать, а Светлана закричала и накрыла младшему сыну глаза ладонью. И в ту же секунду она поняла по лицу сына старшего, раньше, чем понял он сам, что это была не просто расправа над дерзким холопом, а его ставка, последняя и отчаянная, брошенная на стол вся, до копейки, ради единственного: чтобы отец наконец-то его увидел.

Вот сейчас он войдёт и наконец-то разглядит, чего стоит его сын: твёрдую руку, настоящего хозяина, достойного наследника, которому столько лет отказывали в этом праве.

Во дворе взвизгнули тормоза, хлопнула дверца, и через минуту в проёме крыльца вырос сам князь Юсупов, надвигаясь на них так грузно и страшно, с таким перекошенным лицом, что Светлана невольно попятилась. Пётр кинулся ему навстречу, и в голосе его звенело торжество пополам с собачьей, заискивающей мольбой о ласке.

— Отец! Гляди, что я для тебя сделал! Бежать хотели, я их остановил! А этого сермяжного ублюдка прибил, чтоб под ногами не путался!

Одобрения он ждал. Ждал всю свою жизнь. Ждал неистово и отчаянно, но бесплодная земля не родит пшена, сколько зерна ты в него не зарывай.

Юсупов неторопливо прошёлся взглядом по телу Тихона, по жене, по сыну и уронил сухо, словно гирю на стол поставил:

— Ты тоже её гнилая порода. Всех вас, тварей, выкорчевать надо под корень.

Так отец метил каждого, кого записывал в слабые и ненужные. И княгиня поняла: вот сейчас он этим же росчерком вычеркнул сына. Пётр годами делал из себя отца — не ради власти даже, а ради одного отцовского кивка. Он дотянулся до своей вершины, как ему казалось, поднёс отцу самое страшное, что мог, как подарок, и тем же равнодушным движением его смахнули в общую кучу со всеми, кого он презирал. В Петре что-то надломилось у неё на глазах.

Словами Николай не ограничился. Ладонь его медленно пошла вверх, наливаясь белой мглой, с холодной деловитостью человека, собравшегося привести приговор в исполнение тут же, не сходя с места.

Светлана не успела даже испугаться. Она оттолкнула малыша себе за спину, к стене, и бросилась наперерез, встала перед мужем во весь рост, раскинув руки, закрывая собой и Петра, и младших.

Разум твердил, что Петра давно нет, что его подменили копией мужа и заслонять тут некого, но разума она не слушала. Она закрыла сына собой, раскинув руки, готовая принять на себя то, что предназначалось ему, потому что мать не выбирает, какого ребёнка спасать, и не спрашивает, заслужил ли он это.

Порыв жены Николай встретил спокойно, и в его глазах не осталось ничего живого, одна ровная решимость, которую не сдвинуть ни криком, ни мольбой.

И, стоя так, лицом к лицу с занесённой над ней рукой, она впервые позволила себе додумать до конца то, от чего всегда отворачивалась. Род Юсуповых гремел на всё Содружество давней славой: в чёрный год его предок встал против твари, какой не видывал свет, и ценой собственной жизни заслонил собою тысячи чужих людей, которым не был ничем обязан. Сила той крови дошла и до Николая, и древнее имя он носил с прежней спесью, только теперь его носитель примчался в семейное имение с одной-единственной целью: своими руками передушить жену и детей. Вот во что род выродился за несколько поколений.

— Я для тебя всё делал! — крик Петра прокатился по комнате. — Всю жизнь! А ты!..

Слепо, не разбирая ничего, с голыми руками он бросился на отца. Николай отшвырнул жену с дороги одним движением плеча, не удостоив и взглядом, и Светлану отбросило к стене, на пол.

Взмах ладони, удар стылой силы, и Петра подбросило, перевернуло, вышвырнуло спиной сквозь дощатую перегородку в соседнюю комнату. Хрустнула стена, оборвался короткий вскрик, и наступила тишина.

— Щенок, — в голосе князя не звучала злость, одна лишь брезгливость.

В стороне, вжавшись в угол, стоял младший подросток. В дрожащих руках он держал магофон, наставленный на отца. Снимал. Снимал и отправлял прямо в сеть, в Пульс, всё, что творилось в доме, потому что иначе тем, кто только что смотрел дебаты, было не узнать, на что белгородский князь способен у себя, за высоким забором.

Юсупов шагнул к Светлане. Огромные ладони сомкнулись на её горле.

— Сколько лет я тебя кормил, одевал, терпел, и вот чем ты платишь. На всю страну опозорила, тварь неблагодарная, — воздух кончился, мир дёрнулся и поплыл. — Ты хоть понимаешь, что наделала? — пальцы сжимались всё сильнее. — Ты не меня утопила. Ты весь род утопила, дура.

По краям её сознания наползла серая муть, и где-то очень далеко, сквозь пульсацию крови в ушах, она расслышала нарастающий гул.

Вертолёт ещё гасил высоту над крышей флигеля, когда я выпрыгнул из люка и пошёл вниз, тормозя падение отталкиваясь от железа кровли. В окне уже виднелись две сцепившиеся фигуры и волосатые крепкие руки на женском горле. Положение неудобное, зато металла на самом Юсупове хватало с избытком: часы, пряжка ремня, цепочка под рубашкой, запонки.

Я поймал их волей и дёрнул разом, в полную силу.

Чистая волна оторвала Юсупова от жены, отшвырнула тряпичной куклой, проломила его телом одну перегородку, другую и выбросила наружу, на изрытую колею перед домом. Светлана сползла на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Жива. Я переступил обломки и направился к князю.