Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 56

Две сферы погасли одна за другой. Свидетели Юсупова сгорели, не оставив и пепла. И тогда белгородский князь, не дождавшись от них проку, ударил по свежей ране.

— Оставим ваши сомнительные заслуги, — сказал он, и голос снова сделался тяжёлым, уверенным. Бить, он понял, надо не по реформе, а по мне. — Поговорим о том, что дороже любого урожая. О мире в Содружестве, — он обвёл зал взглядом и заговорил медленно, чтобы каждое слово легло как камень. — Полтора месяца назад князь Платонов надел на себя венец Великого князя. Князь над князьями. И спрошу я вас напрямую, господа: сколько земель он проглотил за два года, с тех пор как на сел на престол Владимира? Девять. Сколько князей сейчас ходит под его рукой? Трое живых. Остальные в земле, — он дал паузе повисеть. — Князья Терехов, Шереметьев и Щербатов раньше прочих распознали, к чему всё клонится. И где они теперь? Не злодеи ведь. Просто люди, не пожелавшие смирно ждать, пока их съедят поодиночке.

Тут уж людей пробило вернее упоминаний всякой свёклы. Зал застыл. Учуяв кровь, Юсупов поднажал.

— И вот такой человек лезет в чужие, ещё не покорённые им княжества — с «заботой о крестьянах», — он почти ласково глянул в кристалл записи. — Спросите себя, господа. Милосердие ли это? Или способ подточить соседа изнутри, прежде чем протянуть к нему окровавленную руку? Сегодня он освобождает ваших мужиков. Назавтра те же мужики зовут его освободителем, а вас — тираном. Реформа тут не доброта, а та же осадная лестница.

Опасность довода была в его половинной правде. Венец на мне, спорить смешно. И земли я стягивал в кулак, одну к одной, чего уж там. Юлить в такой ситуации — гиблое дело, и юлить я не стал.

— Терехов ничего не «разглядел», — отрубил я, по-военному коротко. — Он устроил взрыв в академии Угрюма и спланировал второй, в нашей Боярской думе, и этим объявил мне войну. Шереметьев со Щербатовым сами привели войска против меня и полегли в той войне, которую сами же затеяли. На неё я их не звал, — я обвёл зал взглядом. — А когда война кончилась, пленных я не вешал. Распустил по домам, всех до единого, и видели это тысячи людей, многие из которых смотрят сейчас на нас с вами, — я подался чуть вперёд. — Теперь про венец. Корону мне поднесли своими руками те, кто пришёл по доброй воле. Суздаль, Ковров, Покров — пришли сами, с просьбой, а не покорёнными. А возложила её мне на голову жена, суверенная княгиня, по собственному желанию, — я выдержал паузу. — Если присоединение к моим землям — осадная лестница, то лестница диковинная, князь. По ней лезут добровольно и сверху вниз. Спросите тех троих, держал ли я меч у их горла. Что касается моих намерений, кто хочет разделить успехи моего правления, тех приму с радостью. Кто хочет воевать, тех сокрушу без колебаний.

Юсупов облизнул губы, но не сломался. Слишком он был опытен, чтобы рухнуть от единственного удара.

— Добровольность — лучшая ширма для принуждения, — мягко парировал он. — Кто ж под камерами сознается, что его согнули в три погибели? Улыбаются и подносят корону. А что у них на сердце, вам ли не знать?..

Словами сбить его до конца не выходило. Половина зала кивала мне, половина оставалась при своём, и читал я это прямо по лицам, мол, дыма без огня не бывает. Чистой словесной победы тут не светило. Этот фронт предстояло закрыть иначе — тем, что лежало у меня в кармане. А пока было рано. Я ждал: пусть выложит всё, что припас.

Почуяв, что по существу проигрывает, белгородский князь полез в грязь. Этого я тоже ждал.

— А вот вам и цена прохоровских проповедей о достоинстве, — проговорил он и махнул куда-то в сторону камер. — Взгляните, господа, каков он сам в чужом доме.

Сбоку, под локтем у служителя, вывели молодую женщину в простом платье. Служанку из Ракитного. Ту самую, что минувшей ночью Юсупов подослал ко мне в спальню — проверить мой хвалёный идеализм, подбросить медовую ловушку. Отослал я её тогда нетронутой, но по дому, как и было задумано, пополз слух, что Платонов девицей попользовался. Я предвидел, что хозяин Белгорода вытянет это в эфир, и нарочно оставил ему удобную ловушку. Пусть клюнет на неё и разыграет.

— Скажи им, не бойся, — почти ласково произнёс князь, и девушка вздрогнула от этой ласки. — Был у тебя в покоях этот человек? Что он с тобой сделал?

Она стояла белая, под самым боком у хозяина, под его взглядом, и, не поднимая глаз, повторяла заученное:

— Был… взял силой…

Зал качнулся. Для тысяч смотрящих это был удар под дых: лицемер. Учит совести, а сам берёт подневольную девицу, точно вещь.

Оправдываться было нельзя. Слово против слова на её поле я бы проиграл. И я сделал то, что делал всегда, когда хитрость теряет смысл, пошёл напрямую.

Я не поднялся, не возвысил голоса, пальцем не шевельнул. Просто сосредоточился и обронил негромко, но веско:

— Так ли было на самом деле? Скажи правду.

Императорская воля прошла легко.

Служанка вдруг подняла голову. По лицу прошла судорога, будто внутри что-то надломилось и отпустило. Губы задрожали.

— Неправда, — выговорила она тихо, а потом громче, и слёзы покатились сами. — Не было ничего. Он меня и пальцем не тронул. Отослал. Велел сказать вам, будто было, чтоб… чтоб не выпороли за то, что ничего не вышло… Простите…

Со стороны всё выглядело иначе: запуганная девушка дрогнула, её прорвало стыдом, совесть пересилила страх. Перед всем Содружеством подневольная отреклась от навязанного ей обвинения, и это сошло за раскаяние, за прорвавшуюся наружу правду.

Клевета рикошетом ударила по тому, кто её распустил. Юсупов солгал прилюдно, и теперь вся страна видела: с живыми людьми он обращается, как с мебелью, и вкладывает им в рот заготовленную ложь. Первое на всё Содружество доказательство, что для белгородского князя человек — расходный материал, который списывают и заменяют.

Лицо князя осталось неподвижным, и всё же я видел, чего ему это стоит. Он соскользнул туда, куда сползают такие люди, когда доводы кончились, — в ложную мораль и в авторитет, а, по-сути, начал хвататься за соломинки.

— Легко толковать о свободе тому, кто страну не кормит, — выговорил он с тяжёлым достоинством. — Жизнь я положил на своё хозяйство. О своих людях я забочусь лучше, чем позаботится о них любая ваша реформа — со всеми её новыми податями и красивыми грамотами. Я дал им крышу, честное дело, порядок…

— О своих людях? — перебил его я и вытащил из кармана заготовленные листы. — Давайте-ка про ваших людей и поговорим.

И посыпалось в эфир то, что собиралось людьми Коршунова по крохам, месяц за месяцем.

Конюхи, работники, запоротые на конюшне Ракитного, а в бумагах — «умершие от горячки». Смертность в имении настоящая, кратно выше отчётной. Женщины со двора, которых хозяин брал силой: отказать барину значило вылететь на улицу, оставив семью без крова. Имена, даты, показания беглых, выписки лекаря с его двойной книгой.

А под всем — деньги. Костромской купчишка Парфён Шкурин, что оплатил и саботаж реформы, и подставной иск в моих княжествах, оказался человеком Юсупова. Прямиком в Ракитное и тянулась нить от чужих рук.

Наливались сферы под сводом строчками, печатями, цифрами. Зал слушал, не дыша.

— Вы вышли в эфир толковать о благе Содружества, — сказал я и захлопнул папку. — А благо ваше — пороть людей насмерть за недобор свёклы и содержать наёмных клеветников, пока ваши крепостные тянут лямку, как скот, или ложатся в землю до срока. Экономику вы не защищаете, князь. Вы защищаете право оставаться бесчестным мерзавцем. И на это сейчас смотрит всё Содружество.

Мой оппонент сделал ровно то, что пообещал ещё накануну.

— Клевета, — выговорил Юсупов веско, с лицом смертельно оскорблённого человека. — От первого слова до последнего. Бумаги подложные. Холопам за нужные показания посулили волю и деньги. А завистникам, которым моё хозяйство и моё имя давно поперёк горла, только дай повод меня очернить, — он обвёл зал тяжёлым взглядом. — У князя Платонова — какие-то листы с наветами. У меня — тридцать лет упорного труда и честное имя рода, чья слава постарше его княжества. Кому верить — решайте сами, господа.