Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 54

Напротив тяжело опустился в кресло хозяин Ракитного. Китовая туша в дорогом сукне. Веки набрякшие, взгляд ленивый, не лидер княжества, а боров, которого власть испортила раньше, чем успела закалить. Папка лежала у него на колене, тугая от расчётов и выкладок; это оружие он правил не один вечер. Сидел князь вольготно, чуть ли не зевая, и смотрел на меня сверху вниз, взглядом помещика, поймавшего приказчика на воровстве зерна.

Копившееся месяц глухое раздражение наконец отпустило. Всё это время призрак, по которому я бил, отсиживался в тени: воевал чужими руками, держал свои в чистоте, и дотянуться до него не выходило. Теперь он вышел на свет и сел напротив. Я поймал себя на том, что почти доволен, испытывая не злорадство. Скорее сухое удовлетворение охотника, наконец выследившего опасного зверя на просеке.

Марина Сорокина, ведущая Делового часа, женщина лет сорока с пепельными волосами и спокойными карими глазами, давно переметнувшаяся ко мне от прежних хозяев, огласила правила и назвала тему: земельная реформа и участь крепостного уклада. За артефактными камерами вспыхнул красный глазок. Прямой эфир пошёл на всё Содружество.

— Добрый день, уважаемые зрители, — голос её, ровный и поставленный, разошёлся по студии. — Полтора месяца назад, едва приняв венец Великого князя, Платонов объявил о своих планах через полгода дать волю всем крепостным и провести тотальную земельную реформу. С тех пор не утихают ни Пульс, ни княжеские советы: одни зовут это спасением, другие — концом всякого порядка. Сегодня две стороны впервые сходятся лицом к лицу — князь Белгородский Николай Борисович Юсупов и Великий князь Прохор Игнатьевич Платонов. Тема одна: земля и те, кто на ней живёт, — она повела рукой в сторону Юсупова. — Прошу, Николай Борисович. Вам начинать.

Белгородский князь не спешил. Раскрыв папку и огладив верхний лист, он заговорил размеренно и веско.

— Благодарю, Марина Владимировна. Про свободу я слушаю уже полгода, — начал он, и зал притих. — Слово красивое, сытое. Произносить его легко тому, кто не отвечает, чем завтра будет набита тарелка пяти княжеств, — он повёл рукой, точно над собственными угодьями. — Ракитное кормит весь юго-запад Содружества. Свёкла, зерно, сахар, мука. Тысячи людей при деле, под крышей, с куском хлеба. Никакое это не баловство и не барская блажь, а машина, которую собирали целые поколения. Урожай у меня снимают кратно выше среднего по Содружеству: агрономы, сорта, техника, выверенный севооборот, — он примолк и поглядел прямо в камеру. — А теперь вообразите, что эту машину раскрутили на гайки и раздали по пять гектаров на брата. Что выйдет?.. Правильно, встанет мой современный завод, встанут мои мельницы. Почему встанут? А потому что сахарного завода мужик на своей делянке не поднимет: ни денег у него, ни сноровки, ни охоты. Бражку он гнать будет из той свеклы, да и только.

Я уж приготовился, что Юсупов вновь сядет на своего любимого конька, начав вещать о дикарской природе мужика, но оппонент сдержался, изменив курс на ходу:

— И сядет Содружество на чужой хлеб, кланяясь соседям за каждый проданный каравай.

Дворяне, собравшиеся в зале с ближайших княжеств, слушали, затаив дыхание.

— Мне возражают: будет, мол, казённая компенсация, — продолжил Юсупов, и в голосе скользнула усмешка. — За что? За землю. А завод стоит вдесятеро дороже земли под ним. Стало быть, дело жизни у меня отнимают, а взамен суют сумму, как за пустырь. Никакая это не плата, князь, а конфискация под красивой обёрткой. И ладно бы только земля. За самих крестьян мне не дадут ни рубля — а крепостная душа тоже имущество, купленное, вскормленное и обученное за мой счёт. Весь живой капитал, что копили поколениями наши предки, обращают разом в ничто, — он откинулся на спинку и развёл руками, как человек, которому скрывать решительно нечего. — Против свободы я не возражаю. Я возражаю против того, чтобы у меня отнимали мою землю и моё ремесло. Пусть крестьяне будут вольны, Бога ради. Пусть работают у меня по найму, как свободные люди, а не растекаются по своим лоскутам, обрекая страну на голод, — повернувшись к камере, он добавил мягко, чуть ли не отечески: — А лучше спросите ваших крестьян, господа: хотят ли они вообще быть свободными?.. Хотите ли вы обречь их на эту мучительную неопределённость?..

Доводы белгородского князя были не из картонных, и это я отметил сразу, а ещё он весьма ловко играл на эмоциях, не задерживаясь там, где логика хромала. Прирождённый софист.

Зал одобрительно загудел. Я отметил это без обиды: толпа всегда рукоплещет тому, кто обещает, что пахать будет кто-то другой.

Мне полагалось дождаться своей очереди говорить. Я дождался. Пожалуй, это было самое трудное заклинание за весь день.

Спорить с его эмоциональными лозунгами я не стал. Поднялся и первым делом повернулся к залу.

— Оратор из меня скверный, сразу предупреждаю. Так что если кто пришёл за красноречием, у выхода, кажется, стоят закуски.

По рядам прокатился смешок, и пришёлся он кстати: таких, как Юсупов, красноречием не возьмёшь, берут их фактами и прямотой.

— Давайте без проповедей, Николай Борисов, — обронил я ровно. — Будем говорить по делу. Всё, чем вы сейчас пугали зал, реформой давно учтено. — Дробить производство на лоскуты никто хозяина не гонит. Форм хозяйствования предусмотрено две. При первой толковый помещик оставляет себе и землю, и завод. Крестьяне получают волю и решают сами: остаться при нём по найму или уйти с подъёмными на новое место. Производство при этом не режется ни на ломоть. Полгода шёл пилотный эксперимент, и он открыт для любой проверки — все цифры на виду, а первый урожай уже в амбарах.

Переведя дух, я шагнул туда, где он мнил себя крепче скалы.

— Завод и впрямь дороже земли, тут спорить не стану. Оттого его и не трогают. У такого хозяина, как вы, с агрономом, техникой и налаженным севооборотом, ни земли, ни завода никто не выкупает и не отбирает — всё остаётся при вас, до последнего гектара. Землю казна выкупает у служилого дворянства, что веками сваливало её на управляющего, отказавшись инвестировать в землю время и ресурсы для увеличения отдачи. Кому земля в обуза, тот её и лишится. Казна раздробит её на наделы для тех, кто станет на ней работать, а не просто собирать ренту. К вашему Ракитному это не имеет отношения. А чтобы переход на вольный наём не ударил по карману, помещикам дадут рассрочку по налогам и казённый заём на сельхозоборудование, — я поймал его взгляд и не отпускал. — За крестьян же не дадут ни рубля, и это не упущение, а замысел. Нельзя отнять у вас то, что вам никогда не принадлежало: душа человека — не плуг и не вол, чтобы стоять в описи и иметь цену. Всё ваше при вас и останется. Кроме одного — права драть людей на конюшне до кровавого мяса.

Не все в зале поняли. Прокатился по рядам шумок, переглянулись соседи — при чём тут конюшня, что ещё за порка?..

А вот Юсупов понял прекрасно. Дрогнули веки, побелели костяшки на крае папки. И впервые за утро его гладкая, накатанная речь дала сбой, короткий, на полвдоха, но я его поймал.

— Слова, одни слова, — обронил он, выровняв голос. — Хозяйство стоит не на чувствах. Без рук, которые привязаны к земле и никуда с неё не уйдут, крупного дела не поднять — так устроено, и устроено не мной. Жизненный закон это, князь, а спорить с законом я вам не советую.

Этого я и ждал.

— Вы в этом так уверены? — переспросил я. — Давайте же проверим этот жизненный закон.

Я качнул головой вбок. Сорокина, предупреждённая о том, что будет дальше, тронула что-то на артефактном пульте под пальцами.

Одна из сфер под сводом налилась светом, и в ней проступило лицо крепкого брюнета лет пятидесяти, с умными карими глазами и ухоженной бородкой ниже кадыка.

— Николай Леонтьевич Шустов, — представила его ведущая. — Купец первой гильдии, на связи из Великого Новгорода.

Юсупов подобрался. Коньячного короля знала вся страна, и весу в нём было побольше, чем в десятке бояр с их родословными, вместе взятых.