Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 45

Он шагнул ближе, неспешно, давая ей привыкнуть, и заговорил без всякого захода, без куртуазных подступов, какими всякий мужчина её круга обставил бы подобную беседу со всех сторон.

— Я знаю, что на самом деле творится в Ракитном, Светлана Анфимовна. Всё знаю. Порку до смерти, которую у вас в книгах записывают горячкой. Тех, кто пропал, а искать их никто и не подумал. Смертность, в отчётах заниженную, потому что половину покойников попросту не считают. И крестьянок, которых ваш муж брал силой, считая собственностью наравне со свёклой и лошадьми.

Слова ложились ровно, буднично. Светлана слушала, а руки у неё медленно цепенели. Рухнуло то, на чём она простояла тридцать лет, последняя её опора, вера, что снаружи никто не видит, какая грязь и какой ужас происходит в Ракитном, что всё это заперто в стенах и наружу не просочится. Вот только перечислял всё это чужой человек на лесной тропе, вслух, ровным голосом счетовода над ведомостью.

А вместе со страхом шевельнулось что-то ещё, чему названия она не знала. Все годы её замужества самое страшное в её доме произносили либо шёпотом в подушку, либо не произносили вовсе; даже наедине с собой она отучилась называть вещи своими именами, потому что названное обретало реальность и его уже было не утаить. Платонов же говорил вслух, спокойно, как о погоде. И где-то на самом дне, под коркой ужаса, одеревеневшая её часть впервые за годы расслышала: ты не сошла с ума, тебе не примерещилось, это правда, и кто-то её тоже видит.

Живой человек на тропе упрямо не сходился с пугалом, каким малевал его муж. Пугало она бы вынесла: пугало понятно, при нём ясно, как себя держать. А этот не кланялся, не петлял в любезностях, не пеленал страшное в вату учтивости. И смотрел иначе, чем мужчины её мира: не как на украшение мужнина дома, которое полагается отметить лёгким поклоном да забыть, не как на добычу, а как на человека, которому есть что сказать. От такого взгляда она отвыкла так давно, что и не помнила, когда видела его, если видела вообще, а потому отвечать на него не умела.

— Не понимаю, о чём вы, — выговорила она наконец, и собственный голос показался чужим, деревянным. — Муж мой — человек достойный. В Ракитном порядок. Если вам наплели небылиц те, кто желает князю зла…

— Не наплели, — мягко перебил он, без нажима. — И вы это знаете лучше меня.

Светлана вскинула подбородок и спряталась за привычной маской верной жены. Маска эта берегла её годами. И сейчас она вцепилась в неё, как утопающий в спасательный круг.

Платонов помолчал, разглядывая её, и сказал то, ради чего, как она поняла, и приехал.

— Мне нужен ваш голос, Ваша Светлость. Через несколько дней я выйду против вашего мужа на людях на дебатах перед лицом всего Содружества. Бумаги у меня есть, да только бумагу он объявит подделкой, и ему поверят. А вас, его собственную жену, подделкой не объявишь. Скажите правду — в эфир, в лицо или под запись, как сами решитесь. Одно ваше слово перевесит весь мой сундук доказательств.

Светлана оцепенела. По спине прошёл холод, и не от утренней сырости.

Он не понимал, чего просит. Не помощь это была — смертный приговор, и не ей одной. Свидетельство против мужа значило месть Николая, а месть Николая не знала ни срока, ни границ. Он достанет. Доставал всегда. И младших из принципа не отпустит и в покое не оставит: дети для него — та же собственность, что и всё в Ракитном, а собственность, посмевшую перечить, он спишет с тем же холодным усердием, с каким списывает работника, запоровшего партию сахара.

На один удар сердца поднялось в ней что-то живое, отчаянное, давно похороненное. А вдруг можно?.. Вдруг и впрямь есть выход?.. Поднялось, и захлестнул его вышколенный годами ужас, накрыл с головой, придавил ко дну, где привычно и относительно безопасно. Нет, не безопасно, но, по крайней мере, знакомо.

— Нет, — сказала она, и вышло испуганно и рефлекторно, как от ожога. — Нет. Не стану я этого слушать. Муж мой…

— Я вас понял, — кивнул Платонов.

И тут он сделал то, чего она никак не ждала, и это сбило её сильнее любого окрика.

Он не настоял, не возвысил голоса, не пустился торговаться, не пригрозил оглаской её отказа. Не стал выжимать из неё согласие силой, а ведь именно силой добивался своего её собственный муж, да и любой мужчина её круга на его месте не побрезговал бы тем же. Увидев, что она замкнулась и отказала, Платонов отступился от просьбы так легко, словно и не за тем приехал.

— Тогда оставим свидетельство, — произнёс он ровно. — Я приехал за ним, но неволить не стану. Скажу о другом. Я могу вывезти вас из Ракитного. Вас и ваших детей. Дать кров, защиту, новое имя, под которым Юсупов вас не сыщет. И сделаю это, что бы вы ни решили про показания. Откажете мне сегодня, всё равно вытащу, едва позовёте. Спасение — не плата за услугу, княгиня. Это то, что я дал бы любому человеку в беде.

Светлана смотрела и не понимала. Слова складывались в предложения, предложения — в речь, да только смысл той речи не укладывался в её в голове.

Вот здесь пугало в виде Платонова треснуло окончательно, и это подкосило её вернее всякого страха. Пока он совпадал с образом врага, всё было ясно: отрицать, играть верную жену, пережидать бурю. Каждое слово, не похожее на то, чего ждут от чудовища, выбивало её из накатанной колеи. Будь он злодеем, ей было бы легче. То, что он не злодей, как раз и пугало до дрожи: оно рушило единственную понятную ей схему мира.

Она искала подвох — жадно, цепко, как все, кому удержать привычную картину мира важнее правды, потому что в привычном подвохе крылась хоть какая-то опора. Бесплатной доброты в её мире не водилось. За всё платят, и платила, как правило, она сама, своим телом, своими слезами. Откажи она мужу хоть в чём-то, упрись хоть раз, и схлопотала бы пощёчину наотмашь, а после неделю третирования молчанием да придирками к каждому шагу. А этот ничего не потребовал да ещё и помощь предложил даром, за просто так, той самой, что секунду назад плюнула ему в лицо своим «нет».

— Зачем?.. — вырвалось у неё прежде, чем она прикусила язык. — Зачем вам это? Я ведь отказала. Вы уедете ни с чем.

— Затем, что вытащить человека из такой ямы — уже само по себе хорошее дело, — ответил он, и в светло-зелёных глазах не мелькнуло ни лукавства, ни хитрости. — А с вашим мужем я, значит, справлюсь иначе.

Удержало её от согласия теперь не упрямство, а невозможность поверить в незаслуженную доброту. Она смутно это чувствовала и злилась: на себя, на него, на собственное колотящееся сердце.

— Вы не понимаете, — заговорила она тише, и в голос против воли просочилось то, что лежало глубже её страхов, что держало её крепче любых цепей. — Вы думаете, я молчу из преданности. Из любви к мужу. Дьявол, да я столько лет… — Светлана осеклась, сама поразившись резкому слову, что сорвалось у неё, всегда такой гладкой, такой выученной. — Не в этом дело. Моя правда ничего не изменит. Николай всесилен, он всегда выходил сухим из воды. А вы… вы чужой князь. Можете вы защитить меня и детей от него на его же земле? Нет, не сможете!

Последнее громогласное обвинение повисло между ними, и ответа она не ждала. Знала ответ сама. Все обещания её жизни обернулись ложью, все до единого, и его слова — это слова человека, который через неделю укатит к себе во Владимир, а она с детьми останется в Ракитном наедине с яростью мужа, с его местью.

А поверх всего лёг, не названный вслух, тот груз, что давил сильнее прочего, — Пётр. Старшего сына ей уже не вернуть. Копией отца он сделался у неё на глазах, год за годом, и каждый шаг этого превращения она видела, и ни одному не сумела помешать. Эта потеря, окончательная, делала её лишь осторожнее с младшими. Тех ещё можно уберечь. Их она не отдаст никому — ни мужу, ни чужому князю, ни собственному отчаянному порыву. Цена её ошибки — именно они, и на кон, ради веры в незнакомца, детей их не поставит.

Княгиня умолкла, тяжело дыша, сама напуганная тем, сколько лишнего наговорила. Платонов выслушал, не перебивая. Переубеждать не стал. Не разозлился, не надавил напоследок, не бросил на прощание ничего, что цеплялось бы за совесть, просто принял её отказ, словно иного и не ждал.