Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 35

Он протянул левую ладонь. Я провёл кинжалом по его коже, потом по своей. Со стороны ритуал выглядел точь-в-точь как то, что делают дворовые мальчишки с перочинным ножом, клянясь в вечной дружбе. Разница в последствиях: мальчишки забывают клятву через неделю, а здесь магия выжигает сердце. Он произнёс нужные слова, кровь смешалась, и знакомое покалывание магической клятвы прошло по запястьям обоих. Формула та же, какой я связал Тимура Черкасского и многих других. Печать встала на место.

Хоакин вздрогнул, когда магия прошла через него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Лицо Велы оставалось серым, кровь под носом подсохла, пальцы подрагивали, но голос, когда он заговорил, зазвучал связно.

— Ах да… Кейван, — произнёс испанец и сглотнул. — Менталиста зовут Кейван. Это я ухватил до того, как связь оборвалась. Не кличка, настоящее имя.

Коршунов отлепился от стены и вытащив блокнот. Ручка в его ладони замерла над чистой страницей.

— Что ещё ухватил? — спросил я.

— Обрывки, — Хоакин потёр виски. — Квартира. Московская. Обруч он носил постоянно, снимал только на ночь, потому и всплывает дом. Вид из окна, обстановка, этаж… Адреса я не считал, психометрия так не работает: серебро хранит образы, ощущения, лица, а не названия улиц.

— Что за образы?

— Окно двустворчатое, широкое. Из него виден подъезд с козырьком, чугунная решётка ограды, за ней клёны, старые, кроны смыкаются над мостовой. Из окна виден голубой небоскрёб. Дверь подъезда из тёмного дерева, номерной знак на стене, цифры мелькнули и ушли, разобрать не успел. Внутри скромно, почти голо. Человек, который там жил, обходился без вещей, как солдат на постое, которому в любой час могут скомандовать сниматься.

Я выразительно глянул на Коршунова и тот кивнул.

— Ещё кое-что, — Хоакин облизнул губы, и голос его чуть окреп, как у рассказчика, добравшегося до самого жирного куска. — Рядом с Кейваном порой находился второй. Длинный, сухой до неестественности. Лицо без единой морщины, гладкое, восковое. Я такие видел только на манекенах в витринах дорогих магазинов. Шляпа широкополая, чёрное пальто до пят, а руки жилистые, крепкие, как у трудяги, который всю жизнь пашет от рассвета до заката. Кейван называл его «Могильщик».

У Коршунова ручка дрогнула и замерло на полуслове.

— Тот самый некромант, — заметил Родион.

— Угу, — отозвался я.

— Некромант, — подтвердил Хоакин. — Эти двое вместе устроили подобие Гона, я считал это с обруча до того, как менталист врезал. Кристалл внутри мёртвой туши огромного Гуаха, тысячи тварей, и Кейван пробудивший его на время.

Обруч — с места искусственного Гона под Гавриловым Посадом, фотография — из Детройта. Одна нить связывала оба конца, и теперь у нити появилось имя.

— Теперь о тебе, — сказал я. — Пойдёшь в разведку. Перевоплощение, чтение людей и вещей, повадки афериста — здесь всё это пригодится больше, чем где бы то ни было. Ну а это твой начальник — Родион Коршунов.

Хоакин посмотрел на нового шефа, потом на меня. До него, кажется, впервые дошло, что ему предлагают не кандалы с длинной цепью, а настоящее дело.

— Разведка… — повторил он и посмотрел на меня исподлобья, как бездомный пёс, которому протянули кость и которому слишком хочется поверить, что вторая рука не прячет палку. — Шпионить.

— Ты и так всю жизнь этим занимался, — ответил я. — Только бесплатно и на себя. Теперь будешь за жалованье и на дело.

Коршунов поднял голову от блокнота и посмотрел на испанца долгим взглядом. Перевёл глаза на меня и едва заметно кивнул: логику он ухватил без объяснений.

— Выйди за дверь, Хоакин, — велел я. — Подожди в коридоре.

Испанец встал, покачнулся, ухватился за спинку стула. Выпрямился, одёрнул испачканную кровью рубашку, расправил плечи, и будь в комнате зеркало, оттуда глядел бы уже не полумёртвый арестант, а побитый, перепуганный, связанный клятвой, зато вполне живой идальго с перспективой. Привычка держать спину прямой в любых обстоятельствах была, пожалуй, единственным подлинным, что у него имелось.

Дверь закрылась. Мы с Коршуновым остались одни. Родион молчал, собирая слова, потому что привычные не годятся.

— Ты услышал достаточно, — произнёс я, не оборачиваясь.

— Так точно, Прохор Игнатич, — подтвердил Коршунов. — Разобрал немного. Имена те мне ни о чём не говорят, Ваше Высочество. Испанец нёс околесицу про тысячу лет и чужую душу, и я решил, что это горячка после удара. Потом увидел ваше лицо.

Пауза повисла на три удара сердца.

— Ваше лицо сказало, что никакая это не горячка.

Я отвернулся от окна. Стол, с которого я двадцать минут назад смёл локтем всё, что стояло, уже выглядел так, будто ничего не случилось: Коршунов успел собрать бумаги аккуратной стопкой, чернильницу вернуть на место, а нож для конвертов положить параллельно краю. Если бы мир рухнул, Родион первым делом рассортировал бы обломки по размеру.

Коршунов был связан клятвой ещё с момента приёма на службу, так что секрет с ним уже не уйдёт. Оставалось объяснить, какой именно секрет.

Я заговорил.

Рассказывал коротко, без отступлений, сухим тоном, каким зачитывают потери. Начальник разведки слушал, не перебивая. Лицо неподвижное, только желваки перекатывались на скулах. Блокнот лежал закрытым. Ручку он положил на стол.

— Как уже говорил, как именно я возродился, не знаю, — закончил я. — Механизм неизвестен, и врать не стану. Умер и проснулся. Всё, что между, пустота.

Коршунов смотрел на меня, и за его серыми цепкими глазами, привычными отсеивать ложь от правды, одна за другой складывались в рисунок разрозненные детали. Нечеловеческая опытность двадцатитрёхлетнего парня, которая не вписывалась ни в какое образование. Архаичная жёсткость, манера править и воевать так, будто за плечами долгие годы. Знание вещей, которых ни один человек его возраста знать не мог. Все те странности, на которые Родион натыкался раз за разом и которые списывал на гениальность, удачу, загадку натуры.

Загадка получила имя.

— Хродрик, — повторил он медленно. Потом до него дошло, и голос сел. — Империя… Рюрик!

Коршунов встал из-за стола. Вышколенный, всё повидавший начальник разведки, прошедший войны, увольнение и десятки лет грязной работы, человек, который понапрасну не гнул спину ни перед кем, опустился на колени. Перед ним стоял человек, который построил империю. Не потомок, не наследник — тот самый, первый, чьё имя вырезано на фундаменте державы

— Встань, — произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. — Родион, встань.

Он поднял голову. Глаза блестели, и этого я от него не ожидал.

— Ваше Высочество, — начал он.

— Я всё тот же человек, — поправил его я. — Мы достаточно друг друга знаем, чтобы сейчас не вводить лишний официоз. Ты строил эту разведку с нуля, и без тебя половины того, что мы имеем, не существовало бы.

Коршунов поднялся. Одёрнул рубашку, провёл ладонью по лицу, стирая выражение благоговейного страха, которое ему самому казалось недопустимым. Выпрямился, и через десяток ударов сердца передо мной снова стоял начальник разведки, собранный и готовый работать.

— К делу, — произнёс я. — Испанец. Да, жулик. Да, доверять ему пока нельзя. Да, при первой возможности стянет серебряные ложки. И всё это делает его идеальным кандидатом для твоего ведомства.

Коршунов моргнул, пытаясь осмыслить логику.

— Лучшие охотники на преступников выходят из бывших преступников, потому что знают ход мысли своих прежних коллег. Хоакин умеет перевоплощаться, читать людей и вещи, врать так, что ему верят даже те, кто знает, что он врёт. В разведке эти навыки стоят дороже всего нашего арсенала. Тебе на перспективу нужен заместитель, Родион, и под твоей рукой из этого гаврика может выйти толк. Риск невелик: клятва держит крепче кандалов.

— Допустим, — проговорил Родион, и по тону слышалось, что допущение далось ему не без усилия. — Заместитель из бывшего шаромыжника… Кадровая политика нетривиальная. Я запру серебро, — добавил он сухо.