Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 33

Он замолчал и долго дышал, прежде чем продолжить.

— Там его нашли. Кто-то, чьи мысли он не смог прочесть. Впервые в жизни — глухая стена вместо чужого разума. Он пошёл за этим человеком, потому что… — Хоакин поморщился, подбирая слова, — потому что человек, которого нельзя прочесть, был единственным, кого он не мог презирать.

Пауза.

— Вижу кристалл в теле монстра, — Хоакин дёрнулся, голос его пошёл вверх. — Огромный… сияет так, что больно глядеть… Направил армию Гуахов…

Понятно, Бездушные, искусственный Гон.

— Глубже, — попросил я.

— За ним… есть тот, кому он служит, — Хоакин тянулся вслепую, пальцы на серебре подрагивали. — Нить преданности… толстая, как корабельный канат… Подчиняется безоговорочно…

Он нашёл эту нить и пошёл по ней. И упёрся.

— Пустота, — выдохнул Хоакин. Лицо его перекосило. — Там кто-то стоит, но серебро отказывается его помнить… Дыра. Дыра в мире, холодная, старая, без единой черты.

Всё тело ходило ходуном.

— Что? — я подался к нему.

— Стена, — Хоакин с трудом проглотил воздух. — Кто-то стирает собственный след. Прячется от меня. Такого мне не попадалось.

Хозяин менталиста оказался невидимкой даже для психометрии. Я открыл рот, чтобы спросить, можно ли обойти барьер иначе, но не успел.

— Он жив, — выдохнул психометрист. — Владелец обруча жив, он… — испанец осёкся, глаза его распахнулись. — Нет…

— Что⁈

Тело Хоакина окаменело. Пальцы на обруче побелели до синевы, оторвать их он не мог физически, словно серебро оплавилось и прикипело к коже. Лицо стало меловым.

— Он меня видит! — голос Хоакина взлетел до крика. — Видит!..

Глава 9

Кровь хлынула из обеих ноздрей, густая, тёмная. Тело испанца выгнулось, будто по хребту прошёл разряд, глаза закатились, обнажив белки. Связь, которую Хоакин протянул к живому менталисту оказалась двусторонней. Противник почуял чужой взгляд на себе и ударил через ту же нить, хватая чужой разум.

Счёт пошёл на доли секунды.

Я понял раньше, чем оформил это в слова. Безымянный менталист вцепился в Хоакина, и тот корчился на стуле с побелевшими пальцами, намертво приварившимися к серебру обруча. Перемахнув через стол, я смёл локтем бумаги, чернильницу, нож для конвертов. Аркалиевая цепочка ждала своего часа в кармане. За долгие годы я крепко усвоил правило, которое не устаревает: готовь решение до того, как оно понадобится.

Содрать прикипевшие к серебряному ободу пальцы я не пытался, а просто ухватил испанца за запястье одной рукой, другой рывком набросил цепочку. Аркалий лёг на кожу тусклым нефритовым кольцом, и обруч, отброшенный пинком с колен испанца, отлетел к стене, прокатился на ребре и звякнул о плинтус.

Как если бы кто-то рассёк натянутую струну, всякая магия в теле чужестранца захлебнулась и смолкла. Нить, связавшая психометриста с далёким менталистом, лопнула. Испанец обмяк, сполз со стула на пол, хватая ртом воздух так, будто всплыл со дна после минуты без кислорода. Из левой ноздри ещё сочилась кровь, стекая на подбородок и ворот рубашки.

Живой.

У стены Коршунов стоял в прежней позе, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза сужены. За всё время он не шелохнулся, потому что знал: в мою работу не лезут. Выдавала его только правая ладонь, незаметно сместившаяся к бедру, где висела кобура.

Присев рядом с Велой, я проверил зрачки: расширены, плавают, фокус не держат. Прижал пальцы к шее, нащупал пульс, рваный и частый, как у загнанной лошади.

— Хоакин, — негромко позвал я, — слышишь?

Он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну, и ответил невнятным мычанием. Потом несколько раз моргнул, и в мутных карих глазах постепенно затеплился осмысленный свет.

— Él me ve… — прохрипел Хоакин по-испански и тут же артефакт перевёл его речь. — Он меня видел. Он… там. Живой. Смотрит…

— Знаю. Лежи.

Цена происшествия обрисовалась мгновенно. Менталист явно почувствовал к себе чужое прикосновение. Не уверен, что маг какой-либо иной специализации смог бы это ощутить. Теперь он знает, что артефакт в чужих руках, а у меня есть человек с даром чтения вещей. Противник предупреждён. Возможно, уже понял, что обруч у князя Платонова, и докладывает хозяину.

Чтение врага оборвалось на «стене»: что стоит за нитью преданности, и хозяин менталиста оставался дырой, холодной и безликой. Зато главное названо: владелец обруча жив, лицо установлено, детство считано, а сам он каким-то образом засветился в Астрахани. Второй раз за весьма короткое время всплывает это княжество. Похоже, пора обратить на него самое прямое внимание. Жаль, чтобы испанец не смог бы мне сказать, куда увезли украденный кристалл, потому что кража произошла уже после потери артефакта-усилетля, и психометрист способен считать лишь то, при чём предмет присутствовал.

Хоакин приподнялся на локте. Рубашка потемнела от крови, лицо выглядело землистым, и щербатая улыбка, которой он встречал любые передряги, на сей раз не появлялась.

— Дышишь? — спросил я.

— Задыхаюсь… — прохрипел он. — Аркалий. Снимите. Как кляп… в горле…

Он потянулся к цепочке, и я перехватил его руку.

— Лучше не трогай. Пока аркалий на запястье, никто не доберётся до твоего разума. Тот менталист знает о тебе. Браслет тебя закрывает. Потерпи.

Испанец замотал головой, пальцы задрожали, и выражение его стало таким, будто ему заткнули глотку и не дают продохнуть. Дар был частью его с одиннадцати лет, а аркалий глушил этот дар, как верёвка перехватывает горло. Я это понимал, и сочувствие к жулику, которого трясло на полу моего кабинета, было настоящим, но аркалий остался на месте.

Поняв, что я не собираюсь ему помогать, он начал действовать сам. Пальцы левой руки метнулись к аркалиевой цепочке, ногти впились в замок и содрали браслет судорожным рывком. Дар хлынул обратно, Хоакина выгнуло, глаза распахнулись, ничего не видя, и руки вслепую вцепились в первое, что попалось, — в мою ладонь, потому что минутой ранее я склонился слишком близко, проверяя, не потерял ли он сознание.

Я не сразу понял, что произошло. Думал — судорога, паника, попытка удержаться на плаву, а потом Хоакин начал выплёвывать то, чего знать не мог.

Его скрутило, зрачки закатились, и из него полились слова, горячечные, чужие, выдранные из древности вместе с корнями.

— Меч… рукоять, обмотка мокрая от крови, перстень упирается в гарду, он не снимает, никогда не снимает… вокруг крик и железо, и он спокоен, спокоен, как будто для него это обычный день… Три брата… Хродрик!

Я отдёрнул руку, но поток льющихся слов было уже не остановить. Мой императорский перстень, потемневший от столетий, с именами «Хильда» и «Астрид» на внутренней стороне ободка. Вот, до чего дотронулся испанец. Серебро гнало через него чужую память, как река гонит щепу в половодье.

— Женщина! Волосы золотые, тяжёлые… корона на ней ещё массивнее, чем на отце, и она… Астрид, её звали Астрид, она получила это кольцо после него… после смерти… императрица!

Серебро вмещало три отпечатка, и все три хлынули в Хоакина разом. Старый король у холодного моря, с грузом чужих смертей на руках. Его дочь, взявшая после отца кольцо и трон, неподъёмный груз. И моя вторая жизнь в новом теле.

— Развалины… камни, корни, тайник, он достаёт… он тот же! — Хоакин захлёбывался, срывая голос. — Та же душа, слышите, та же, одна… Хродрик, в чужом теле… Ты! Это ты!

Хоакин опрокинулся на бок, скорчился на полу, мокрый, трясущийся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Прохор Игнатич, — голос Коршунова прозвучал ровно, без единой трещины, и это само по себе выдавало, как сильно он напрягся. — Что за чушь он несёт? Опять менталист вцепился? Прикончить?

— Погоди, Родион. Это всегда успеется.

Начальник разведки подчинился. Ладонь, которую он положил на рукоять пистолета, не двинулась. Имена «Хродрик» и «Астрид» ему ни о чём не говорили, зато он уловил тон. Тон человека, случайно сунувшего руку в осиное гнездо и нащупавшего там что-то невозможное. Родион не знал, что именно Хоакин вытащил на свет, но всё равно насторожился. Одно слово — профессионал.