Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 26

Говорили зря. Машина притормозила у слепого пакгауза без вывески, и от стены ей навстречу отделился человек. Одним своим присутствием он опровергал общую молву: город-то мёртв, а кто-то в нём по-прежнему при деле.

— Карлос, — хмуро кивнул ему вожак отряда.

Отряд чужак встретил без церемоний, как старых знакомцев: коротким кивком, парой слов вполголоса. Чужим он был тут только Хоакину. Заговорил по-испански, на ходу, гладко и торопливо, и по одному выговору психометрист определил не баска, а пришлого кастильца.

— Слот оплачен, портал держат под нас, — Карлос уже разворачивался к спуску. — Идём, и живо: окно узкое.

Хоакин вцепился в него хваткой утопающего: вот наконец человек, с которым можно сторговаться. Посыпались мольбы, посулы, намёки на собственную незаменимость. Карлос на ходу отмахнулся — коротко, беззлобно, точно от овода.

Портальный зал открылся под пакгаузом, в конце сбитых ступеней, в сырости и копоти: низкий, чёрный от гари, с одной-единственной аркой в дальней стене. В арке толчками пульсировал блёклый перламутровый свет — то набухал, то почти гас. Портал захиревшего Бастиона. Подлатанный кое-как, капризный, чуть тёплый, и всё же лакомый кусок, даром что мёртвый и сохраняемый в тайне. Да, быть может, Бастион давно умер, но плату за проход брал с гостей исправно: смерть в этом мире не считалась уважительной причиной закрывать лавочку. А раз лакомый, заправлял тут вовсе не закон.

И сердце у него ухнуло во второй раз за вечер. Из темноты у арки выдвинулся кряжистый темноволосый тип средних лет в кожаной куртке, и Хоакин узнал его раньше, чем тот ступил в свет. Иньяки по прозвищу Гарпун, условный хозяин Бастиона и здешней портовой падали собственной персоной. За его спиной, вдоль стен, отделяясь от черноты, выпрямились десятка два вооружённых молодчиков. Стволы глядели не в пол.

— Карлос, — Гарпун едва скользнул взглядом по провожатому и тут же впился глазами в психометриста. Оскал его сделался шире. — Здравствуй, Хоакин, — Гарпун будто смаковал имя; взгляд его скользнул по его спутникам и прилип к пленнику. — Вот уж кого не чаял снова увидеть. Я-то думал, у тебя хватит ума больше носа сюда не казать.

Хоакин почувствовал, как под ним подламываются колени.

— С твоими спутниками разговор пойдёт короткий, — Гарпун качнул подбородком в сторону отряда.

Нахмурившись, Карлос произнёс:

— Иньяки, эти же люди сутки назад твоей аркой прошли — всё было тихо и чисто. Ты сам их и пропускал. Что за день переменилось?

— Многое, Карлос, многое… В Памплоне, говорят, вы наследили так, что наваррцы теперь платят золотом за каждого, — он шагнул ближе, и голос его упал почти до ласкового. — А с тобой, друг мой, разговор у нас будет долгий. Тот сапфир, что ты мне впарил, к утру обернулся крашеным стеклом. Я себе тогда слово дал: свидимся — сочтёмся. — Оскал сделался шире. — Вот и свиделись. Оружие на пол. И этого недоноска туда же.

Хоакин в эту минуту сделал ровно то, к чему приучила его вся жизнь. Молниеносный пересчёт: сила в зале переменила владельца. Теперь сила — это Гарпун при двух десятках стволов, а его конвоиры без пяти минут покойники. И психометрист по привычке метнулся к новому хозяину. Он польстил бы и собственному палачу — собственно, именно этим он сейчас и был занят.

— Иньяки, Иньяки, погоди! — он протиснулся вперёд, отпихнув плечом незнакомого Карлоса, и затараторил, захлёбываясь. — Та история — чистое недоразумение, я всё верну, с лихвой верну, ты ж меня знаешь! Моё слово — кремень. Я ведь к тебе и направлялся, повиниться, да эти северные звери меня по дороге перехватили. Отпусти, и я свой должок отработаю десятикратно, ты же помнишь, на что я гожусь. А этих забирай со всеми потрохами, мне их не жаль…

Гарпун лишь ощерился, не удостоив его ответом.

Тогда Карлос шагнул вперёд, подняв перед собой руки.

— Иньяки, мы же обо всём условились, — заговорил он ровно, с уверенностью человека, чьё слово привыкли ценить. — Слот оплачен наперёд, и оплачен щедро, твои люди взяли задаток. Подумай о деле. У нас с тобой через эту арку ещё пойдёт товар, не одна ходка и не две. Стоит ли рушить выгодную дружбу на ровном месте? Мало задатка, назови цену, добавлю. Только давай решать как взрослые люди.

Он давил на репутацию, на деньги, на здравый смысл, на общую выгоду и не понимал главного. Хоакин, который знал Гарпуна не первый год, понимал это за двоих: договариваться было не с кем. Иньяки всё для себя решил ещё до их появления, и сейчас просто выполнял задуманное. Слова Карлоса осыпались впустую, как штукатурка с прокопчённого свода.

— Утомили вы меня, господа, — протянул Гарпун и махнул рукой.

Стволы у стен качнулись и поползли вверх, выцеливая северян. И в ту же секунду, без замаха и без единого слова, пятеро конвоиров перестали быть теми, за кого он их держал.

А дальше время для Хоакина пошло рывками, с какими-то фантатическими провалами.

Длинноносый опередил всех, и опередил так, что Хоакин едва не проморгал всё на свете. Вот ладони пусты. Вот в них автомат. Между двумя мгновениями не уместилось ни вдоха, ни моргания, будто кто-то выдернул из времени ломтик и спрятал концы. Люди так не умеют. За весь свой пёстрый век Хоакин не видел подобного ни на одной арене, ни в одном притоне.

Зал лопнул грохотом — короткая, рваная, выверенная скороговорка свинца. Здоровяк водил тяжёлым стволом вдоль стены ровно, без рывков, и бандиты валились целыми гроздьями, не успев даже нашарить собственный спусковой крючок. А они старались, видит бог. Битые, тёртые, не первый день при оружии — двадцать с лишним стволов; вскидывались, ловили цель, и… опаздывали. Опаздывали безнадёжно, на целую жизнь, словно двигались по пояс в смоле; пятерым же воздух будто вовсе не мешал.

Жилистый бил одиночными, без спешки и азарта: лоб, лоб, лоб, с тем же безразличием, с каким стучит исправная швейная машина. А загорелая, та, которую он записал в помощницы, оказалась хуже всех. Она метнулась по залу, пригибаясь к земле поперёк встречного огня, и вражеский огонь её не трогал, будто стеснялся. Пули собирали жатву, а она стелилась над телами всё с тем же ровным и чуть скучающим лицом, точно обходила поутру грядки и прикидывала, где пора полоть.

Сын часовщика, годами снимавший с людей мерку одним взглядом, ни с кем за свою жизнь не промахнулся так позорно, как с ней.

Два десятка стволов против пяти, и два десятка трупов спустя считаные секунды. Ни крика, ни ругани. Сухая трескотня очередей, перезвон гильз по камню да мягкие шлепки оседающих тел — вот и весь звук.

Карлоса достало в первой же сутолоке. Пуля прошла по касательной, вспорола рукав и кожу на плече; резидент ахнул, съехал по стене, прижал ладонь к ране, и между пальцев выступило красное. Этот выживет. А наука останется при нём надолго, оплаченная его же кровью: торговать тут было не с кем и незачем.

Смолкло всё разом, будто кран завернули. Посреди побоища торчал один Гарпун. Целёхонький. И вся прежняя спесь осыпалась с него за три секунды. Он сполз на колени, выронил не до конца вытащенный из кобуры пистолет, замотал головой, и посыпалась из его рта скороговорка: выкуп, любые деньги, проводники, тайные тропы, что угодно, только дайте жить.

Длинноносый подступил к нему без спешки, с видом мастерового, у которого осталась одна пустяковая доделка. Иньяки не успел доторговаться: выстрел снёс ему полчерепа на полуслове. Привратник мёртвого Бастиона рухнул навзничь, нелепо взмахнув руками.

Хоакин вжался лопатками в холодный камень. Ни слова в нём не нашлось, ни мысли. Те, кого он минуту назад похоронил, и были самой смертью. А сила, вокруг которой он только что увивался, расплескала содержимое черепной коробки по стене. Безотказное чутьё на силу, протащившее его через дюжину дворцов и добрую сотню игорных столов, здесь не стоило ни гроша. Он снова промахнулся. И на сей раз ценой была не горсть монет, а собственная голова.