Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 17

— Это всё, что касается основной миссии, — заключила она. — Дальше — не по делу.

— Внимательно слушаю.

Дослушав, я уже знал, к чему она ведёт, потому что Коршунов доложил мне суть ещё накануне. Хотел я одного — услышать это от исполнителей, в лоб, без причёсывания. Прямота человека проверяется как раз там, где ему выгоднее смолчать или исказить факты.

Лихачёва подробно рассказала о том, что узнали от Шереметьева о хозяине дома, и как поступили с ним дальше.

— Решение убить немца я приняла сама, — сказала тенебромантка, и голос её не дрогнул. — Знала, что приказа убивать его не было. Матвей меня отговаривал. Я настояла. Он пошёл со мной.

Договорив, Раиса умолкла и стала ждать. Крестовский за её плечом не шевелился, только дышал тяжело, через нос.

Вот тут вступил Коршунов.

— Ну что, соколики, — протянул он, поднимаясь со стула, и голос его налился металлом, какого я от него давно не слыхал. — Сработали «гладко», нечего сказать. Домушник в чужую форточку и то тише лезет. Профессионал тем от мясника и отличается, что после него ни брызг на стене, ни визга на весь квартал. А вы, ядрёна-матрёна, натоптали так, что хоть экскурсии води!

Барон прошёлся вдоль стола, рубя ладонью воздух.

— Взять языка, выпотрошить, прибрать и уйти — азбука ремесла. С первой её частью справились на пять, спорить не стану. А вторую завалили, как мальцы. Жена-свидетельница в лицо вам глядела. Хорошо хоть маски догадались не снимать, умники чёртовы. Тело брошено в чужом доме, теперь его осмотрят. Что если найдут улики? О том вы подумали⁈ Работой разведки тут и не пахнет, чистый пожар на пороховом складе, да ещё при открытых дверях.

Он остановился и сменил тон с командирского на деловой, без перехода, как умел только он.

— И вот к чему ваш пожар привёл, расскажу по моей части. В Прусской Конфедерации шум до небес. Зарезали аристократа из ближнего круга Габсбурга, да не в кабацкой драке, а у него в доме, ночью, тихой сапой подобравшись сквозь всю охрану. Люди герцога сейчас землю роют, ищут, чьи это руки. И это бы полбеды. Хуже другое: ищут заказчика, кто отдал приказ. А ниточка, как ни верти, тянется в одну сторону, — Коршунов глянул на меня. — Молитесь, чтоб та ниточка оборвалась и не привела к нам незваных гостей.

В кабинете повисла тишина. Лихачёва стояла всё так же прямо, готовая принять второй удар, теперь уже от меня. Лицо Крестовского окаменело окончательно. Барон своё высказал, и настал мой черёд.

То, что хвост от берлинского дела тянется ко мне, я взвесил ещё накануне, выслушав Коршунова, и большой беды в этом не нашёл. Габсбург и без того после совета Бастионов и его демарша с Арбитрами в Детройте точил на меня зуб, так что одним поводом больше, одним меньше — разница невелика. Куда важнее было другое, и об этом думали сейчас все четверо в комнате, хоть вслух не говорил никто.

Они ждали кары за то, что добили мерзавца, которого я сам приговорил бы, попадись он мне под руку. И ошибались.

Мне вспомнился отец, и то, как он вколачивал в меня, ещё мальчишку, простую истину: с подлецами не торгуются, их уничтожают. Он говорил это, опираясь на топор, и в глазах у него не было и тени того лукавства, какое я нынче читаю в глазах здешней знати, что научилась прятать любую низость за разговорами об эфемерных привилегиях аристократа. Раиса с Матвеем сделали ровно то, чему меня учил отец. Винить их за саму суть содеянного я не мог и не стал бы.

Разноса за это не последовало.

— Немца того жалеть не стану, — сказал я, выходя из-за стола. — Тот, кто покупает детей для забавы, мне не подданный чужого государя, а враг. Гильдия и вся её клиентура — гнильё одного сорта, и давить их нужно повсеместно. Убили — правильно сделали. Решение принять самой, на месте, без приказа, и ответить за него — за это я не наказываю. За это хвалю.

Я смотрел на Раису в упор.

— Запомните, исполнитель ждёт приказа и прячется за ним, чуть запахнет жареным. Командир решает сам и сам за это держит ответ. Вы решили сами, значит, уже переросли роль исполнителей. Это первая ступень, без которой выше не поднимешься

Помолчав, я дал словам осесть и сменил тон.

— А теперь к делу. Что убили его, как вы уже поняли, за это я не в претензии. Отвечать вам придётся за то, как это произошло.

Я зашёл им за спину и заговорил тихо, почти буднично. Так распекают не врага, а своего, проштрафившегося.

— Сработали грязно, шумно, попались на глаза свидетелю, бросили тело там, где его нашли, оставили след, по которому уже рыщут. Разведчик на чужой земле силён ровно одним — тем, что его там словно бы и нет. Стоит такого заметить, и конец и ему, и общему делу. Вас заметили. Это провал ремесла, и за ремесло я с вас спрошу строго.

— Виновата, — сказала Раиса. — Спорить не буду.

— Тихо, — цыкнул я.

Вернувшись за стол, положил ладонь на столешницу.

— Слушайте моё решение. Накладываю на вас обоих дисциплинарное взыскание. Оба временно отстраняетесь от оперативной работы. Будете сидеть в Угюме, тренироваться и набираться ума-разума, пока я не решу иначе.

Матвей чуть качнул головой, принимая. Раиса не ответила ничего, что само по себе было ответом.

Дальше я перевёл взгляд на Коршунова и сделал короткий жест к двери. Старый разведчик понял без слов — он всегда понимал такие вещи раньше, чем их произносили вслух. Барон подхватил со стола свою папку, кивнул мне и вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

— С каждым поговорю отдельно, — сказал я. — По одному. Раиса, подожди в коридоре. Матвей, останься.

Раиса вышла, не глянув на мужа. Дверь у меня в кабинете тяжёлая и плотно обита, так что из-за неё не пробивается наружу и крик: я строил Угрюм с расчётом, что говорить здесь придётся о всяком. То, что прозвучит сейчас, в коридор не уйдёт.

Крестовский стоял передо мной, мрачный, как гробовщик, и смотрел в пол. Метаморф, способный за миг обернуться трёхметровым чудовищем, в человеческих чувствах был беспомощнее ребёнка и оттого молчал, подбирая слова.

— Говори, — сказал я. — Тебя с порога что-то гнетёт, я же вижу

— Верно, Ваше Высочество, — выдавил он наконец. Голос шёл откуда-то из груди, глухой, надсаженный. — Прохор Игнатьевич… я не за себя прошу. И не жаловаться буду. Накажете сверху, приму, сколько ни дай, всё снесу.

— Говори, — повторил я.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая мука, что мне на миг стало не по себе.

— Она берега теряет, князь. Раньше — нет, а теперь теряет, — Матвей сглотнул, подыскивая. — Раньше как было. Цель есть — подошла через тени, прирезала, ушла. Чисто, быстро, никаких следов. Этому её учить не надо, это она лучше всех умеет. А там, в Берлине… она не так сделала. Старика этого, Аркадия, она не убила. Она его… долго. Тянула, сколько могла. И немца не зарезала разом, как прежде. Запытала.

Он замолчал, набирая воздуху, как перед тяжёлым.

— И ведь не впервой, князь. Сейчас только громыхнуло на весь Берлин, оттого и попались, а до того… был раз, был другой. Помельче, потише, но нутро то же самое. Она их теперь не убивает, а рассчитывается с ними, медленно, чтоб каждый успел понять за что умирает. Она и судья, и тот, кто приговор приводит. А это уже не работа, князь. Её саму это грызёт изнутри, и чем дальше, тем хуже.

Слушая, я по привычке собирал картину из недосказанных кусков, не выпуская наружу ничего. Кусков головоломки было немного, и складывались они скверно. Фонд перемолол её и выплюнул обратно уже не вполне человеком. Аркадий же — тот самый, кто когда-то отправил её туда, купив в долговой тюрьме, как скот на бойню. Мир, который тебя ломает, оставляет внутри избыток боли, и боль эта рано или поздно ищет, куда выйти; проще всего ей хлынуть на того, в ком узнаёшь собственного мучителя или такого же, как он. Раису в Берлине и прорвало. Кромсая ублюдков, она отбирала у них власть над чужой судьбой, какую когда-то имели над ней самой. Таким образом она хоть на минуту переставала быть жертвой и становилась той, в чьих руках теперь лежит чужая жизнь.