Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 10

Цепь крепка, пока крепко каждое звено. Звенья же бывают разные.

Вторые сутки дозор Стрельцов стоял на северном плёсе[1] Рыбинского моря, и вторые сутки сержант Лычков не мог отделаться от ощущения, что вода смотрит на него в ответ. Середина сентября выдалась стылой, по утрам мелководья у берега затягивало тонкой ледяной плёнкой, хотя днём в основном ещё пригревало. Рыбы в последние недели тут было слишком мало, сетей местные не ставили, и за двое суток над плёсом не пролетела ни одна птица. Тишина висела такая, что слышно было, как у соседней лодки вода лижет борт. Металл снаряжения холодил пальцы сильнее, чем положено по погоде, а оба приданных мага жаловались на покалывание в кистях, словно от крапивы, что сигнализировало присутствие Бздыхов. Местные звали эти места гиблыми и обходили десятой стороной. Иван, отслуживший на кромке Пограничья пятнадцать лет, в приметы не верил, зато верил собственной шкуре, а шкура с первого часа на берегу зудела, точно по хребту бегали муравьи.

Работала пока колдовская техника, не люди. Над плёсом по ровной сетке покачивались заякоренные буи-детекторы системы Арсеньева и Сазанова: железо, медь и кристалл Эссенции в каждом, диск ловит искажения вокруг немёртвой твари и шлёт импульс на берег. На командном пункте, в блиндаже из свежих брёвен, лейтенант Глазов вторые сутки сводил эти импульсы в карту дна. Лычков стоял у него за плечом и смотрел, как карта наливается отметками.

Приёмник стерёг молодой артефактчик Сёмин, из тех, кого технический директор Бастиона Арсеньев натаскивал лично, и за двое суток на берегу парень помянул учителя не раз. От него Лыков и услышал, что штука эта старше, чем кажется. Первый такой диск, если верить мастеру, своими руками ладил сам Великий князь, когда был ещё простым воеводой, а Угрюмиха обычной деревенькой на отшибе. Те же пластины, та же медь, тот же кристалл в серёдке, запечатанный медным узором. Только у него диски слали сигнал не на бумагу, а на колокол: полезет ночью тварь через околицу — кристалл вспыхнет, импульс уйдёт на куб, а куб сам ударит в набат. Так, сказывали, и спасали баб с детьми, покуда мужики добегут до тына. Арсеньев и Сазанов звон убрали и переработали назначение артефактов. Идея, выходит, княжья, её лишь повернули по-своему.

Лыков слушал вполуха, но в память отложил. Что нынешний хозяин восьми княжеств когда-то сам гнул медь в безвестной деревне, верилось туго и легко разом. Туго, потому что таких князей он за пятнадцать лет на кромке не встречал, все они на его веку держались подальше от горна и от грязи. Легко, потому что байки о том, как Великий князь месил ту же грязь, что и его бойцы, ходили по всему Пограничью, и в них, в отличие от прочих небылиц, сержанту отчего-то верилось.

— Сорок три очага, — произнёс лейтенант Глазов, ведя карандашом вдоль россыпи пятен. — Самое малое сорок три, и это только то, что сеть берёт уверенно. Северный плёс горит гуще всех остальных вместе взятых.

— А тут чего пусто? — Лычков ткнул пальцем в длинную полосу, где отметки обрывались.

— Не пусто. Глубоко, — офицер постучал карандашом по полосе.

— Ямы что ли?.. — понимающе протянул сержант.

— Ямы у тебя в огороде, Лычков! А в водоёме впадины или провалы.

— Вон оно чё…

— Да… Впадины до тридцати метров, импульс вязнет после двадцати. Контур скоплений сеть рисует, а нутро не видит. Что там и сколько там, отсюда не прочесть. Глядите, как ямы… Тьфу-ты, ну всё, теперь не отвяжется.…Ложатся: ровной лентой, с изгибами. Старое русло. А вот здесь, — карандаш обвёл место, где лента расползалась в широкое пятно правильных очертаний, — здесь они сходятся к чему-то квадратному.

— Городок там утоп, господин лейтенант, — подал голос от печки ефрейтор из местных. — Дед сказывал. На месте моря допрежь долина была, речка, городок при ней и сёла кругом. Потом паводок страшный пришёл, за неделю всё подняло. Кто не успел уйти, тот там и остался. Оттого место и гиблое, столько народу разом в воде сгинуло.

Глазов и Лычков переглянулись. Гнилые места твари любили, это знал каждый Стрелец, а места массовой гибели любили особо.

— Сетью больше не возьмём, — решил лейтенант. — Будем опускать зонды прямо в ямы… — тяжёлый вздох вырвался из его груди, — и снимать с грунта. Три точки, по убыванию глубины. Лычков, ваша лодка рабочая. Спуски короткие, начнём по темноте.

К полуночи рабочая лодка вышла на первую метку. Шли на вёслах, обмотанных тряпьём, лодка сопровождения держалась в полусотне метров позади. На ближнем берегу, напротив ямы, залегли два ударных звена с криомантом поддержки: если тварь полезет на мелководье, встречать её предстояло им. Лычков сидел на руле и считал то, что привык считать: людей и патроны. Восемь стволов на бортах, два мага, один ныряльщик. Маловато на сорок три очага, утешало лишь то, что воевать никто не собирался.

Молодой Овдокин уже сидел на банке раздетым до исподнего и дышал ровно, глубоко, прокачивая лёгкие. Лучшая дыхалка в группе и самая спокойная голова под водой. На груди у него тускло отсвечивал дыхательный амулет, резервуар на кристалле Эссенции, держащий у лица пузырь свежего воздуха. Минут на семь глубокого спуска, не больше, и эти семь минут задавали жёсткие рамки всей работе. На шее висел второй амулет, связной, в дополнение к рывковым сигналам по линю.

— Невзоров, давай, — вполголоса скомандовал Лычков.

Гидромант, сухой и длинный как палка, опустил ладони к воде, и Лычков скорее почуял, чем увидел, как над ямой умерло течение. Поверхность сделалась гладкой, как стол. Следом за дело взялся Зимин: криомант обнял водолаза за плечи, и по коже Овдокина побежал сизый налёт, переохлаждённая рубашка у самого тела, гасящая живое тепло. Тварь чует жизненную силу и кровь, объяснял Зимин ещё на берегу, а подо льдом не чует ни того, ни другого.

— Пошёл, — сказал Лычков.

Овдокин перевалился через борт без всплеска, принял зонд, бочонок на лямках с кристаллом в торце, и ушёл по грузовому линю вниз. Лычков держал верёвку в кулаке и слушал амулет. Обе магии теперь горели в полную силу, и каждый, кто сидел в лодке, понимал, что это значит: для всего, что водится внизу, лодка светилась сейчас, как костёр среди ночного поля. Несуществующие песочные часы начали обратный отсчёт.

— Грунт, — глухо доложил амулет голосом Овдокина. — Ставлю зонд… Стоп. Тут не грунт.

— Доклад! — потребовал Лычков.

— Дерево под руками. Тёсаное, — в голосе водолаза не было паники, одно ровное удивление человека, привыкшего докладывать что есть. — Венец сруба, мохом порос. Дальше кровля провалена… колесо какое-то. Колодезное, что ли. Я на избе стою, сержант. На крыше избы… Зонд поставил, пишет.

Лычков молча загнул палец: первая минута из семи. Амулет шуршал ровным дыханием.

— Они тут, — сказал Овдокин после паузы. — В соседних избах на стропилах сидят. В проёмах. Не шевелятся, смотрят… Илом смотрят, глазниц нет. Худые, вздутые. Десятка два вижу, дальше темно.

— Зонд?

— Пишет… Дописал.

— Наверх, — Лычков потянул линь, и на корме разом подобрались двое стрелков.

Овдокина втащили через борт на счёте «пять минут двадцать», когда Невзоров уже цедил сквозь зубы, что снизу к месту спуска неспешно стягиваются крупные тела, идут на магию, как мотыль на свет. Водолаз стучал зубами, пальцы его были синими и не гнулись; Зимин снял с него стужу и принялся растирать ему кисти со сноровкой человека, делавшего это сотню раз. Оба мага защёлкнули на запястьях аркалиевые цепочки, и Лычков физически ощутил, как лодка погасла, перестала светиться для дна. Только тогда взялись за вёсла.

На вторую метку пришли уже погашенными, отдышались, и едва маги сняли аркалий и зажглись для спуска, Невзоров вскинул голову.

— Внизу неспокойно, — гидромант держал ладонь над водой, как над печью. — Идут по дну. Широко идут, цепью, через руины. Не к нам… поперёк. Прочёсывают.