Так себе ученица (СИ) - Каляева Яна - Страница 39

— Почему? Здесь же есть собственная медицинская лаборатория!

— Она не специализирована на обнаружение специфических химических веществ, характерных для допинга. Здесь не может быть проведен весь необходимый комплекс исследований.

— Почему спортивная школа не работает с типичными для спортсменов проблемами? И когда теперь ждать результатов?

— Результаты анализов из Центрального института клинической медицины ожидаются через три дня.

— Какого Моргота⁈ Испытание же через два!

— Сожалею, но «Врата моря» не могут допустить к испытанию ученика, находящегося под подозрением в употреблении допинга. Это зафиксировано в уставе школы, глава четырнадцатая, пункт седьмой.

— Да насрать мне, какой пункт! Нет никакого допинга, и вы отлично это знаете! Или я должна быть вам благодарна, что вы исключаете меня из испытания таким образом, а не калечите, как Плеть? Что происходит, куратор Салим? Вы выводите в чемпионы своих любимчиков, устраняя конкурентов?

— Русская Борзая, дерзость сейчас может только ухудшить ваше положение, — ответил куратор Салим ледяным голосом.

Тут в палату без стука вошел куратор Али и что-то зашептал Салиму на ухо.

— Мы не можем его допустить, тем более сюда, — ответил куратор, но из коридора снова донесся какой-то шум, и в дверях возник Хаким ибн Аббас собственной персоной. В своем превосходном европейском костюме, с неизменной вежливой улыбкой на круглом лице. В крохотном изоляторе немедленно сделалось тесно. Ахад поднял голову и настороженно повел ушами.

— Я прошу простить столь неожиданное и непрошеное вторжение, — Хаким поклонился сперва куратору Салиму, потом мне. — Однако смею надеяться, что обстоятельства, в которых мы оказались, оправдывают столь вопиющее нарушение как распорядка «Врат моря», так и правил вежливости.

— Что вам здесь нужно? — холодно спросил куратор Салим. Али уже выскользнул за дверь, и я ему очень завидовала в этот момент.

— Мне сделалось известно о досадном подозрении, которое пало на госпожу Пинегину, выступающую под псевдонимом Русская Борзая. Как один из ведущих спонсоров Арены и член попечительского совета «Врат моря», я, разумеется, не могу оставаться в стороне. Я всемерно уважаю и поддерживаю устав школы, который строго запрещает ученикам употреблять любые средства, дающие им нечестное преимущество перед остальными. Однако имею все основания полагать, что в данном случае обвинение — всего лишь чрезвычайно досадное недоразумение…

Он сделал паузу. Я выждала.

— Я охотно оставил бы расследование развиваться обычным порядком, если бы не близость испытания, которое определяет состав чемпионов на следующий сезон. Я просто не могу позволить столь талантливому и яркому будущему гладиатору, как госпожа Пинегина, пропустить испытание из-за несправедливого обвинения. Поэтому готов предложить помощь своей гильдии в том, чтобы установить истину как можно скорее.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил Салим.

Я чувствовала, что у меня просто нет возможности вставить реплику в этот диалог. Я словно наблюдала из зрительного зала пьесу, в которой для меня не было прописано роли.

— Как вам, безусловно, известно, моя гильдия располагает превосходной медицинской лабораторией, — Хаким ибн Аббас поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Не будет преувеличением сказать, что мы ничуть не уступаем Центральному институту клинической медицины в Рабате. Мы располагаем специалистами и оборудованием, необходимым для проведения анализов, и готовы сделать это в кратчайшие сроки — в течение двенадцати часов с момента обследования. Если наша лаборатория не найдет следов запрещенных веществ и обвинение с госпожи Пинегиной будет снято, она сможет принять участие в испытании, как и подобает ученице «Врат моря».

Куратор Салим изобразил глубокую задумчивость. Получалось несколько ненатурально. Мда, для сотрудника школы, которая готовит артистов, ему бы следовало получше владеть актерским ремеслом.

— Разумеется, мы полностью доверяем гильдии сангвиомагов, — веско сказал куратор. — И благодарны за предложение помощи, подоспевшее в столь подходящий момент.

— Как говорят у нас в Магрибе, — Хаким склонил голову, — чашу радости с тобой разделит любой, но чашу горя осушит до дна лишь истинный друг

— Несомненно, — ответил куратор. — И что требуется для того, чтобы анализ мог быть произведен в вашей лаборатории?

— О, всего пара небольших формальностей, — Хаким тонко улыбнулся. — Во-первых, разумеется, согласие попечительского совета «Врат моря»— но с этим, я уверен, никакой заминки не возникнет. Ну и… так как мы не являемся государственным учреждением, нужно еще согласие самой госпожи Пинегиной на проведение обследования.

Оба воззрились на меня.

Я с серьезным видом покивала, а потом плюхнулась задницей на больничную койку и расхохоталась. Я смеялась долго, самозабвенно, так, что на глазах выступили слезы. Ахад встревоженно тявкнул и ткнулся носом мне в колено, но я только отмахнулась — мол, все в порядке, дружок, просто цирк приехал.

— Ох, да что ж вы делаете-то… — говорить я смогла только несколько минут спустя. — Всего ничего, да? Только мое согласие. Только мое согласие принять помощь, оказанную другом в столь тяжкую, можно даже сказать, отчаянную минуту!

Куратор Салим смотрел на меня с ледяной яростью, а Хаким продолжал сдержанно улыбаться, словно моя реакция его слегка забавляла.

Я не выдержала и расхохоталась снова.

— Это так трогательно! — сказала я наконец. — Друг, протягивающий руку помощи в минуту, когда мое будущее под угрозой и, кажется, уже не осталось никакой надежды! Гос-споди твою душу, мне даже обидно, что вы держите содержимое моей черепушки за хлебушек. Вы понимаете, что такое отношение меня практически оскорбляет?

— Сожалею, что вы так это восприняли, Гая Васильевна. Я не имел в виду нанести вам обиду, а лишь хочу предложить…

— Да-да, просто чрезвычайно своевременную помощь, я уже поняла. А теперь скажите: что я вам буду за это должна?

Хаким с обиженным видом всплеснул руками, унизанными золотыми перстнями, и отступил на шаг, едва не сбив стойку для капельницы.

— Гая Васильевна, помилуйте, как говорят у вас в России! Мне чрезвычайно жаль, что вам пришла в голову такая мысль. Разумеется, вы ничего не будете должны ни гильдии сангвиомагов, ни лично мне. Это просто предложение помощи, совершенно бескорыстное, могу вас заверить…

— Я вас умоляю, — я утерла все еще слезящиеся от смеха глаза. — Что вытворяете, а? Я же больше не могу ржать! Пожалуйста, не надо больше оскорблять меня тем, что, держа за конченую дуру, вы рассчитываете: я соглашусь на вашу помощь, а потом, удивительным образом, ваша лаборатория найдет в моей крови те самые запрещенные вещества. Но, разумеется, сугубо из дружеского участия, вы никому об этом не скажете — а я просто буду обязана вам по гроб жизни и решу наш милый маленький вопрос так, как это удобно вам. Не правда ли?

Хаким ибн Аббас воззрился на меня с выражением совершенной, искренней, всепоглощающей скорби:

— Вам когда-нибудь говорили, Гая Васильевна, что вы совершенно не умеете ценить людей, которые искренне, от всего сердца желают вам добра?

— Полагаю, ничего подобного мне не говорили, — ответила я светским тоном, стараясь по возможности не икать. — Понимаете ли, обычно я убиваю людей, которые эдак желают мне добра, раньше, чем они получают возможность высказать нечто в таком роде. Таковы усвоенные мною привычки, ничего с этим не поделаешь.

Хаким сокрушенно покачал головой:

— Как быстро вянет цветок благодарности в руках, не знавших дружбы. Поистине, нет печали горше, чем видеть, как отвергают искреннюю помощь те, кто более всего в ней нуждается.

— Я вас больше не задерживаю, — сказала я.

Хаким ибн Аббас снова поклонился — не только куратору Салиму, но и мне — и наконец-то освободил изолятор от своего присутствия.

Куратор Салим направился было за ним, но я окликнула его: