"Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Олсен Грегг - Страница 232

В 1981 году, на девятом году пребывания в «Грин-Хейвене», Шоукросс улучшил свои ничтожные шансы на условно-досрочное освобождение, согласившись на еженедельные сеансы терапии с психотерапевтом. Он также стал дружелюбнее с охранниками и другими заключенными. Некоторые из них немало удивились, обнаружив, что угрюмый убийца двух детей может смеяться, улыбаться и время от времени обмениваться шутками – даже на свой счет.

Психиатры тоже отметили улучшение. В отчете доктора Исмаила Озьямана о нем говорится так: «Опрятный, чистоплотный, тихий, готовый к сотрудничеству, внимательный, приятный. Никаких вывертов в поведении не обнаружено. Нормальный внешний вид лица и осанка. Самооценка/представление о себе хорошее. Устойчивость к фрустрации в пределах нормы. Абстрактное мышление не пострадало. Никаких галлюцинаций/бреда. Мыслительные процессы логичны, рациональны… Психотические/невротические симптомы не выявлены».

Однако два года спустя его темная сторона вновь проявилась во время очередного заседания комиссии по условно-досрочному освобождению. Психолог Рита Флинн записала: «Артур Шоукросс изначально подошел к этому интервью с враждебным настроем и в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Заключенный неоднократно заявлял, что не может участвовать в этой встрече, поскольку собеседование проводилось женщиной… В ходе интервью Шоукросс постепенно успокоился и открыто беседовал на все предложенные темы».

В своей рекомендации отказать заключенному в условно-досрочном освобождении Флинн и ее коллега Шелдон Сабински отметили, что Шоукросс «проявил заинтересованность в преуменьшении и минимизации своей криминальной вовлеченности. Он сосредоточен на том, что, по его мнению, является „несправедливой практикой системы уголовного правосудия“… Считает, что система преследует его, поскольку он находится в заключении в течение длительного периода времени и „заплатил“ за свои действия…»

Психологи выяснили, что детоубийца «с готовностью говорит о некоторых важных эпизодах в ходе обсуждения фактов своего анормального сексуального влечения к младшей сестре Джинни. На момент той беседы Шоукросс отрицал какие-либо сексуальные контакты со своей младшей сестрой и относил их исключительно к области фантазий».

Там же впервые заключенный рассказал о связи между его военным опытом и совершенными преступлениями. Сабински и Флинн сообщили, что он, «по-видимому, с трудом различает свои поступки во время боевых действий во Вьетнаме и то, что является приемлемым в свободном, мирном, не милитаризованном обществе… Заключенный склонен сравнивать свои действия на войне с двумя убийствами детей, пытаясь минимизировать свою вину и указывая на то, что за время пребывания во Вьетнаме он совершил гораздо более тяжкие преступления».

Вьетнам превратил меня, деревенского парня, в психа… Я пытал людей, отрубил две головы, отрезал много ушей. Мы всегда отрезали левое ухо. Нанизывали их на нитки и сушили, стригли волосы в виде ирокеза… делали амулеты, нанизывая на них кости, зубы или ухо…

Так делали многие ребята. Наступали на лицо мертвецу, открывали ему рот и вырывали все зубы целиком. Можно было вырубить или заколоть кого-то штыком…

Одна женщина прятала винтовку за деревом, и я застрелил ее. Она умерла не сразу, и я оттащил ее к стоянке, заткнул ей рот кляпом, привязал к дереву и изнасиловал. У меня было мачете. Я вынул его и стал точить, поглядывая на женщину. А потом подошел и перерезал ей горло.

Убийцу направили в отделение посттравматического стресса, чтобы «помочь понять мотивацию своего преступления и эффективно справиться с гневом», как отмечалось в досье. Когда настала его очередь поделиться опытом с другими ветеранами Вьетнама, он сделал туманные заявления об эпизодах «инцеста» со своей сестрой и тетей «Тиной». Однако большую часть времени он спокойно слушал остальных. Через некоторое время он собрал достаточно разрозненной информации, чтобы подать запоздалый иск о причинении вреда здоровью оранжевым реагентом, применявшимся во Вьетнаме. Хотя он не явился на двадцать один из семидесяти одного сеанса в отделении по борьбе со стрессом, в личном деле отмечено, что он «служил пациентам примером для подражания» и был «ценным активом» отделения.

Немного улучшив свою репутацию и послужной список, он снова предстал перед комиссией по условно-досрочному освобождению, чтобы воззвать к состраданию: «Я не могу оспаривать свое прошлое. Теперь я понимаю, что [убийства] стали следствием моего прошлого, моих детских лет и того, что я делал на войне».

В отчете комиссии, отклонившей последнее ходатайство, отмечалось, что «заключенный никогда не конкретизировал причины как странных актов поджога и кражи со взломом, так и жестокости и насилия, приведших к гибели двух невинных детей… Основываясь на поведении заключенного, его можно классифицировать как психосексуального маньяка… Поэтому никакие тюремные стены не способны изменить его… Его агрессивная, воинственная реакция представляет собой зловещий потенциал для возможного повторения уже приведшего к трагедиям поведения».

После подведения итогов многолетних неудачных попыток постичь душу непостижимого убийцы авторы документа предупреждают: «Хотя психиатры и психотерапевты, по-видимому, еще не поставили диагноз аберрантному поведению данного заключенного или, что еще важнее, не подобрали лечение, общество в целом заслуживает защиты от этого человека до тех пор, пока искомое лечение не будет найдено, а это, вероятно, случится не раньше, чем истечет назначенный тюремный срок».

Это было еще одно предположение, по крайней мере десятое, о том, что убийца слишком опасен, чтобы его можно было выпустить на свободу.

Ричи, старший сын Мэри Блейк, был приговорен к тюремному заключению в «Грин-Хейвене» за кражу со взломом, и ему назначили того же психотерапевта, что и Шоукроссу.

«Мозгоправы тратят уйму времени, пытаясь разобраться в поведении Арта, – признался Ричи своей матери во время одного из разговоров с ней по телефону. – Мой психотерапевт говорит, что все просто: этот парень сраный псих».

Псих он был или нет, но Арт Шоукросс не убивал моего сына, и я это знала. Я все еще задавалась вопросом, когда Джек вернется домой. Мне приснилось, что он стоит у воды с каким-то стариком и старушкой, а потом они все навещают меня. Не знаю почему, но я почувствовала себя лучше и наконец-то немного ощутила покой.

А вот мой муж после исчезновения Джека так и не нашел покоя. Никогда не видела, чтобы человек катился под откос так, как это случилось с Большим Питом, а ведь он даже не был настоящим отцом мальчика. Он был алкоголиком, да еще и обозлился на весь мир. Он не мог позаботиться ни о своей семье, ни о себе самом. Когда у него заболел желудок, он отказался обращаться к врачу. Он ударил меня один только раз, но то и дело оскорблял меня, называл уродливой, глупой, дурой. Его любимым словечком было «толстуха». Когда я начала думать, как бы убить его, то поняла, что пришло время уходить отсюда.

Я сказала ему, что мы с детьми уезжаем, а он просто рассмеялся и сказал:

– Ты поешь одну и ту же песню годами.

Когда я указала свое имя по другому адресу, он понял, что я настроена серьезно, и позволил врачам удалить ему желчный пузырь. Это спасло ему жизнь, но не наш брак. Мы с детьми съехали. Мне очень не хотелось покидать Уотер-стрит. Я прожила в этом доме с перерывами без малого тридцать пять лет. Это был мой дом, дом моей мамы, дом всех остальных Лоутонов.

Через какое-то время мне пришлось отправить Пита в психиатрическую больницу из-за алкоголизма. Он с остальными своими дружками пристрастился к наркоте и довел себя до того, что у него случился разрыв печени, все вокруг заляпал кровью.

Я навестила его в больнице сестер милосердия. Он был в коме, так это называется? Я дотронулась до его руки и спросила: