Ловелас. Том 7 (СИ) - Взоров Илья - Страница 23

Глава 15

Берия молчал долго. Крутил в пальцах пенсне, смотрел мимо меня, на сосны в окне.

— Что мне с тобой делать? — спросил он наконец.

— В каком смысле? — обалдел я

— В прямом. Ты знаешь то, чего не знает никто. Хуже того — ты знаешь, откуда я это знаю. Отпустить тебя в Америку, чтобы ты потом там в мемуарах написал?

— Мемуары я планирую лет через пятьдесят. Ну если не случится какая-то внезапная автомобильная авария — я внимательно посмотрел на Берию

— А они тут у нас случаются, да. Автотранспорт ненадежный, ломается…

Он поднялся, прошёлся до окна, вернулся.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Тебе выделят комнату, поспим после обеда, а потом скатаемся, посмотрим кое на что, надо отвлечься.

— Поспим?

Я, наверное, слишком удивился, потому что он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— А как? Так у нас заведено.

И вот тут до меня дошло.

— Под Сталина у вас тут все…

— Под Хозяина, — согласился Берия. — Ты пойми, дорогой. СССР создали подпольные революционеры. Они что на воле, что в тюрьме по ночам работали, писали тайные письма…

— Это молоком по бумаге?

Лаврентий Павлович улыбнулся — Ленина вспомнил? И он тоже, да. Привычка. Рабочий день у товарища Сталина кончался в три, в четыре часа ночи. Значит, и у нас кончался в три и в четыре. Значит, домой в пять, встал в полдень. Тридцать лет так. — Он развёл руками. — Хозяин умер, а расписание осталось. Никто не отменял. Идем спать.

Комендант — немолодой, в кителе без знаков различия, с ключами на кольце — отвёл меня на второй этаж, в угловую комнату с кроватью, письменным столом, графином и фикусом в кадке. Показал, где уборная. Сказал, что разбудит через два часа. Вышел и прикрыл дверь, и я не услышал, повернулся ли ключ, а проверять не стал из принципа.

Спать я, разумеется, не смог.

Полежал минут двадцать, глядя в потолок и раскладывая по полочкам всё, что узнал за последние три часа. Полочек не хватило. Встал, налил воды из графина, походил по комнате в носках и в итоге сделал то, что делаю всегда, когда думать больше нечем, — подошёл к окну.

Внизу был сад.

Женщина лет пятидесяти, в темном платке и в резиновых сапогах, стояла возле молодых яблонь и что-то втолковывала садовнику с граблями. Тот слушал, кивал и явно не соглашался. Она показывала рукой на землю у ствола, потом на ветки, потом опять на землю, и по тому, как она это делала, было понятно, что спорит она не по-хозяйски, а профессионально: человек знает, о чём говорит, и ему обидно, что его не слушают.

Судя по профилю это была грузинка. Нина? Жена Берии? Если она, то садовнику явно не стоило спорить с профессиональным агрономом.

Рядом на дорожке стояла красивая женщина с коляской. Совсем молодая, лет двадцати пяти, тонкая, темноволосая, прелестная той спокойной красотой, которая не требует ни помады, ни стрелок. Невестка? Вряд ли дочь.

Рядом с коляской возился ребёнок лет двух, в иностранном комбинезончике, и упорно тащил в рот прошлогодний лист.

Женщины о чём-то переговаривались. Садовник взял лопату, пошел вджобывать. Мальчик уронил лист и заревел. Молодая наклонилась, подняла, отряхнула, сказала два слова, и он тут же перестал.

Я стоял у окна и смотрел на всё это, и мне было, честно говоря, нехорошо.

Потому что там, внизу, был апрель, яблони с первыми зелеными листками, бабушка, невестка и судя по всему правнук Горького. А в двух комнатах отсюда сидел человек, который час назад буднично рассказывал мне, кого и как собирались взять, арестовать, что он украл у покойного Сталина и как они все друг друга тут грызли нон-стоп… И эти две картинки никак не удавалось совместить, а совмещать надо было, потому что они существовали одновременно, в одном месте, в один и тот же день.

Я вернулся к кровати и всё-таки задремал. А потом меня разбудили.

* * *

Кортеж вышел с дачи около пяти.

Три машины: передняя, задняя, наша в середине. Все чёрные, все одинаковые. Меня посадили с Берией на заднее сиденье. Он был свежий, выбритый, в пиджаке и при галстуке, и ничего от послеобеденного человека в рубашке навыпуск в нём не осталось. Собранный какой…

Шли быстро, посередине шоссе. Милиционеры на постах поднимали жезл заранее, встречные принимали вправо. Сорок минут — и мы уже катились по Ленинградскому, мимо тополей и стадиона, и свернули к длинному приземистому зданию, у входа в которое стояли два армейских «ЗИМа».

— Манеж, — сказал Берия. — Наши сегодня с армейцами играют.

— Футбол?

— Волейбол. Женщины.

— А вы за кого?

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Конечно, за «Динамо», Кристофер. Я это общество создавал, я его хозяин.

Внутри пахло мастикой и немного потом. Свет шёл сверху, через фонари в крыше, и на площадке уже разминались — две шеренги девушек в майках и трусах, синие и красные, перебрасывали мяч через сетку в неровном ритме. Зал был полон: около сотни зрителей, тренеры, много военных в форме. «Наши» я так понимаю, в синем. Ладно, будем болеть за левую команду.

Ложа оказалась просто отгороженным сектором в середине трибуны, с деревянными креслами и без всякой роскоши. И там уже сидел человек.

Невысокий, плотный, с круглой стриженой головой и тяжёлым подбородком, в кителе без наград, положив руки на колени. Он повернулся, увидел Берию, и на секунду его лицо стало никаким. Т. е. вот буквально неподвижное, можно сказать окаменевшее.

— Георгий Константинович! — обрадовался Берия так натурально, что я почти поверил. — И ты тут.

— И я тут, — сказал Жуков, растягивая губы в резиновой улыбке.

Ничего себе история подкидывает знакомства! Один другого будет арестовывать через пару месяцев. Или уже не будет?

А сейчас они здоровались за руку и говорили про волейбол. Чья возьмет, у кого игроки лучше и в форме.

— Мистер Кристофер Миллер, — представил меня Берия. — Американский издатель. Газеты, журналы, телевидение. Приехал с делегацией. Кристофер, это маршал Жуков, первый заместитель министра обороны. Герой войны.

Рукопожатие было короткое и сильное.

— Издатель… — покачал головой Жуков, повернулся к Берии. — Какой молодой. Нужно переводчика позвать?

— Он говорит по-русски. Причем свободно.

— Надо же! Секреты, Лаврентий Павлович, не обсуждаем?

— В другой раз — развел руками Берия — Главная тайна, кто сегодня победит. Ваши или мои.

— Как вам тут у нас, Кристофер? — обратился ко мне Жуков уже улыбаясь по-настоящему, без этой «резины».

— Пока ничего не понял, товарищ маршал. Слишком много всего сразу.

— Это правильно, — одобрил Жуков. — Кто с ходу всё понял, тот врёт. Можно без маршала, просто Георгий Константинович.

— Тогда ко мне можно просто Кит, на ты. МГУ очень понравился. Главное здание — настоящий небоскреб, как в Нью-Йорке…

Внизу свистнул судья, девушки разошлись по местам.

— Георгий Константинович, — сказал я, — можно журналистский вопрос?

— Валяй.

— Президент Эйзенхауэр. Вы ведь его знали лично…

Берия рядом со мной перестал двигаться. Не то чтобы напрягся — просто перестал двигаться, и я это почувствовал боком.

Жуков секунду молчал.

— Знал, — сказал он. — В сорок пятом, в Берлине встречались несколько раз. И в Москве Дуйат был, на физкультурном параде со мной стоял. — Он смотрел на площадку, а не на меня. — Дельный военный. Штабист хороший.

— А как человек?

— А как человек — не мне судить. Мы с ним воевали по одну сторону, победили, вот и всё, что я могу сказать. — Он повернулся ко мне. — А ты к чему ведешь?

— Ни к чему, встречался я тут с ним недавно в Белом доме. Так ничего и не понял. Впрочем и поговорили мы с ним недолго, всего десять минут.

И Жуков и Берия посмотрели на меня с уважением. Лаврентий Павлович заулыбался, произнес:

— Вот видишь, Георгий Константинович, какие люди приехали. Он тебе про Эйзенхауэра, ты ему про Эйзенхауэра. Дипломатия!