Ещё не люди (СИ) - Булыух Михаил - Страница 21

Я обхватил побег крепче и начал переносить вес. Кора под правой кистью провернулась, рука съехала, корпус качнулся вниз, и мне пришлось бросить новую опору, распластаться на старой ветви и вцепиться в нее всеми конечностями. Под животом осталось несколько метров воздуха, дальше кусты и темная земля.

Длинный сначала шарахнулся, потом приблизился и заглянул мне в лицо.

— Новая модель определенно лучше, — сообщил я ему, пережидая бешеный стук сердца. — Гарантия от падения в комплект по-прежнему не входит.

Брат обошел меня, поднялся чуть выше, нашел другую ветвь и через несколько секунд оказался на соседнем дереве. Он был моложе, легче и обладал мерзкой привычкой превращать мои осторожные эксперименты в демонстрацию того, что ту же задачу можно решить быстрее, если не тратить время на размышления.

Правда, несколько раз именно эта привычка едва его не убила, поэтому общий счет оставался спорным.

Я тоже перебрался и догнал его, а уже по дороге подумал, что нынешнюю жизнь можно считать удачной хотя бы потому, что я дожил до возраста, когда вообще способен оценивать новое тело.

Получалось далеко не всегда.

2

Показанные долгие жизни создавали обманчивую картину. Если вспомнить проконсула, потом две особенно удачные жизни афропитека, могло показаться, будто после каждой смерти мне исправно выдавали новое тело, несколько десятилетий времени и возможность продолжить работу.

В действительности значительная часть моих воплощений не успевала стать ничем.

Я заболевал еще детенышем. Иногда умирала мать, а вслед за ней довольно быстро выяснялось, насколько мало пользы от взрослого человеческого сознания существу, которое пока не умеет самостоятельно добывать пищу. Бывали падения, хищники, голодные сезоны, воспалившиеся раны. Несколько раз я доживал до возраста, когда уже начинал строить планы, и какая-нибудь совершенно рядовая неприятность отменяла весь проект вместе с проектировщиком.

Особенно запомнилась жизнь, в которой мне невероятно повезло с самого начала. Местная родня различала два тревожных сигнала и регулярно разбивала твердую пищу камнями. Я висел на матери и с восторгом наблюдал мир, где почти ничего не требовалось начинать заново.

Потом мать погибла.

Я был еще слишком мал и протянул недолго.

Следующее рождение произошло среди совершенно другой родни, которая одинаково орала на змею, драку и падающую ветку и не использовала камни ни для чего полезнее случайного броска.

С тех пор возраст, в котором я начинал самостоятельно ходить с группой, воспринимался почти как выигрыш. Большинство совсем коротких жизней оставляли после себя только память о нескольких месяцах или годах неудобства, страха и зависимости.

Мой вклад в развитие приматов за такое воплощение можно было выразить довольно точно: родился, старательно не мешал матери кормить себя, умер.

Нынешний раз я хотя бы успел вырасти.

Значит, можно было работать.

3

Работа давно начиналась не с нового изобретения, а с проверки старого хозяйства.

Я смотрел, как здешняя родня устраивается на ночь, как реагирует на опасность, какие вещи берет в руки и что делает с твердой пищей. В человеческой жизни новый сотрудник, наверное, сначала читал бы документы и разбирался, в каком состоянии ему достался проект. У меня вместо документации имелись обезьяны.

Гнезда оказались вполне приличными. Не лучшими из тех, что встречались мне за промежуточные жизни, но основание держало вес, ветви укладывались разумно, а некоторые взрослые даже добавляли сверху свежую листву. То, что когда-то казалось моей победой над дикой природой, здесь было обычной бытовой привычкой.

С криками дела обстояли хуже. Наземную угрозу родня обозначала довольно характерным коротким сигналом, после которого матери с детьми действительно стремились выше и ближе к стволам. Зато при большой птице над кроной начиналась знакомая неразбериха, а отдельного устойчивого предупреждения о змее я не обнаружил.

Каменных наковален возле кормовых мест тоже не было.

Когда-то я немедленно занялся бы исправлением всего сразу. Теперь уже знал цену подобной суете. Если местная пища прекрасно открывалась зубами, годами учить родню пользоваться молотком только ради технологического прогресса не имело смысла. Навык, который никому почти не нужен, исчезал после меня с удивительной скоростью.

Крики были другой историей.

После жизни Шустрого я закреплял их снова и снова, в самых разных группах. Иногда попадал туда, где два или даже три достаточно различимых предупреждения уже существовали, и тогда оставалось просто пользоваться местными вариантами. Иногда весь словарь опять состоял из одного универсального «что-то случилось».

Тогда начиналась знакомая нудная работа: наземная опасность — один звук и движение выше; угроза сверху — другой и уход под плотную крону; змея — третий, расстояние и внимание к конкретному месту. Молодые путали значения, взрослые игнорировали мои новшества, кто-нибудь непременно начинал использовать хороший сигнал во время драки, и мне хотелось найти стену, чтобы удариться головой. Стен человечество тоже пока не изобрело.

С камнями происходило то же самое, когда среда давала подходящую задачу. Я находил твердую поверхность, выбирал ударник, снова показывал простое действие и терпеливо ждал, пока кто-нибудь поймет не только конкретный камень, но и его свойства. Иногда через годы получалась целая местная традиция. Иногда никому, кроме меня, она так и не становилась особенно нужна.

Потом я умирал и рождался в другой группе.

Где-то навыки сохранялись. Где-то менялись. Где-то исчезали. Иногда я, возможно, встречал дальнее продолжение собственного прошлого труда, но доказать это было невозможно. В других местах почти наверняка наблюдал независимые открытия.

Поэтому крики и камни давно перестали быть для меня событиями. Это была рутина.

В нынешней жизни я постепенно помог местным молодым чуть четче закрепить предупреждение об угрозе сверху, а камни пока оставил в покое. Если обстоятельства потребуют, вернусь к ним.

Миллионы лет наконец научили меня простой вещи: прогресс не обязан означать, что я лично внедряю все известные мне технологии при первой возможности.

4

Мать я называл Косой. Ее левый глаз после старой травмы или болезни смотрел немного в сторону, но среди крон она ориентировалась лучше большинства молодых. Еще в детстве я регулярно выбирал маршрут, который казался мне коротким и очевидным, а через минуту обнаруживал впереди слишком тонкие ветви или пустоту. Косая тем временем спокойно проходила в стороне и ждала меня на соседнем дереве.

Можно было помнить принципы аэродинамики и регулярно проигрывать старой обезьяне в вопросе, по какой ветке добраться до завтрака.

Длинный был моим младшим братом по матери. Если я куда-то лез, он хотел следом; если что-нибудь ковырял, его рука почти сразу появлялась рядом. Когда я подправлял местный воздушный сигнал, Длинный первым начал повторять его настолько широко, что некоторое время предупреждал о любой птице размером хотя бы с собственную голову.

Хромая приходилась Косой старшей сестрой. Левая задняя нога у нее после давней травмы работала хуже: пальцы хватали, сустав сгибался, но тонких опор тетка избегала и переходила между деревьями заметно медленнее остальных. При этом ко мне она до старости относилась как к детенышу, которого когда-то знала маленьким, и спокойно могла отобрать кусок хорошей еды с выражением полного семейного права.

Горло был крупным зрелым самцом с низким голосом, особенно впечатлявшим при встречах с чужой группой. Внутри родни он вел себя терпимее Бугра из моей прежней жизни и не считал обязательным присваивать вообще все съедобное, зато во время конфликтов превращался в ходячую рекламу собственной массы.

Именно среди них я постепенно привык к особенностям нынешнего тела. Передние конечности заметно охотнее участвовали в переходах между разнесенными опорами, чем в моей самой первой памятной жизни. Я легче подтягивал ветви, удобнее менял положение рук, чаще использовал несколько опор одновременно.