Ещё не люди (СИ) - Булыух Михаил - Страница 17

Лапа опять прицепился следом. Но теперь он попробовал самостоятельно. Схватил небольшой темный камень, постучал, бросил. Поднял более крупный, но тот оказался рыхлым; после двух сильных ударов от края открошилось несколько зернистых кусков. Лапа рассматривал повреждение, потом зачем-то понюхал камень и выбросил его.

Третий оказался слишком большим. Младший родственник поднял его обеими руками, ударил один раз, чуть не придавил себе пальцы и решил, что жизнь слишком коротка, а пальцы не казенные.

Я наблюдал краем глаза и начал понимать, что Бугор невольно делает для обучения больше, чем все мои демонстрации.

Если бы мы оставались у первой плиты, Лапа мог годами пользоваться одним знакомым молотком. Ему незачем было бы задаваться вопросом, почему именно этот камень работает.

Теперь привычного предмета не существовало. Приходилось снова выбирать. В человеческом мире для такого придумали бы специально организованный урок с набором образцов.

А у нас имелся Бугор. Педагогика принимала странные формы.

11

Сезон стал еще суше.

По открытым участкам чаще проходили крупные травоядные, и одно из них особенно нравилось моей человеческой памяти, потому что отказывалось укладываться в знакомую категорию. Ростом примерно с небольшую современную антилопу, оно стояло на длинных тонких ногах, держало шею чуть выше, чем ожидалось, а на голове торчали небольшие костные выросты, не похожие ни на обычные рога, ни на полноценные жирафьи рожки. Если взять молодого окапи, сделать его ниже и компактнее, а голову отдать в работу дизайнеру, который видел жирафа только один раз издалека, получилось бы что-то похожее.

Эти долговязые звери иногда подходили к воде вместе с нами.

Мы старались не спускаться слишком близко. Они не охотились на обезьян, зато испуганное копыто размером с мою ладонь представлялось мне вполне достаточным аргументом.

Местная родня вообще чаще первой моей группы оказывалась на земле, но не настолько, чтобы я перестал ощущать открытое пространство как место, где слишком мало способов быстро исчезнуть. Проконсулом я тоже спускался, конечно, однако те первые тела в памяти казались мне легче, сильнее привязанными к самой структуре кроны. Здесь я увереннее чувствовал себя на крупных опорах и все чаще видел взрослых между деревьями, хотя при любом подозрительном звуке взгляд автоматически искал путь наверх.

Однажды именно на земле Лапа сделал то, чего я ждал.

Мы ушли далеко от старых рабочих мест. Щербатая кормилась возле низкого дерева, я пытался расковырять мягкую сердцевину упавшего стебля, а Лапа нашел несколько каменных орехов.

Он принес один к плоскому выступу скалы. Рядом лежали камни. Ни одного знакомого. Лапа взял небольшой округлый кусок размером примерно с яблоко и ударил.

Раз. Другой. Скорлупа даже не треснула. Он посмотрел на камень, перевел взгляд на землю и отбросил его.

Я перестал ковырять стебель.

Лапа прошел несколько шагов, поднял другой булыжник — темно-серый, немного крупнее, явно тяжелее. Сначала одной рукой, потом перехватил второй. Вернулся.

Первый удар пришелся по краю. Орех дернулся.

Лапа поправил его и снова поднял молоток.

После второго на поверхности появилась светлая отметина. После третьего скорлупа треснула.

У меня внутри что-то словно встало на место. Он не мог искать знакомый камень. Знакомого здесь никогда и не было.

Лапа выбрал маленький, попробовал, получил плохой результат и пошел искать другой. Не мой. Не оставленный у плиты. Не тот, который видел сотню раз.

Разумеется, человеческая часть меня тут же начала портить красивый момент уточнениями. Не просто тяжелый: нужен еще достаточно твердый, не слишком большой, удобный для переноса, подходящий под конкретную скорлупу. Через несколько месяцев Лапа действительно станет отбрасывать тяжелые рыхлые булыжники, а особенно крупные будет использовать только возле места, где они уже лежат.

Но сейчас все это было неважно.

Он искал не мой камень.

Он искал тяжелый.

Лапа раскрыл скорлупу, выковырнул содержимое и съел, совершенно не подозревая, что несколько секунд назад я мысленно присвоил ему роль одного из величайших инженеров эпохи.

Потом подобрал второй орех и продолжил работу. Я сидел рядом и улыбался внутри.

А затем, как всякий человек, которому удалось один раз добиться результата, немедленно решил, что теперь способен перескочить следующие несколько миллионов лет.

12

На следующий день я снова начал колоть камни. Логика казалась безупречной.

Лапа научился выбирать ударник по его свойствам. Значит, предмет для него уже не обязательно был конкретной знакомой штукой. Следующий шаг очевиден: если готовый камень не подходит, форму можно сделать.

Мне даже не требовалось учиться с нуля. За скрытые жизни техника стала заметно лучше. После нескольких неудачных ударов я получил отщеп с острым краем, выбрал удобную толстую сторону и начал демонстрацию.

Сначала разрезал волокнистую кожуру каменного ореха.

Лапа смотрел. Потом соскоблил наружный слой с побега. Он подошел ближе. Я дал ему отщеп.

Лапа повертел его, сделал пару движений по той же ветке и почти сразу заинтересовался другим осколком, который был толще, круглее и совершенно бесполезен для резания.

Я забрал режущий и спрятал. Не все сразу. В докаменном веке жизнь идет мелкими шажочками и очень- очень неспешно.

На следующий день я повторил.

Другой молодой самец, сын моей старшей сестры по этой жизни, пришел посмотреть на удары. Долго следил, как я раскалываю заготовку, потом принялся искать среди обломков.

Я почти растрогался. Пока не понял, что он ищет еду.

Удары камня уже прочно ассоциировались у родни с открытой скорлупой. Я несколько минут молотил по камню, после чего племянник обследовал осколки, ничего съедобного не нашел и ушел с выражением глубокого разочарования.

— Да, — мысленно сказал я ему вслед. — Обман потребителя. Можешь пожаловаться.

Попытки продолжались.

У меня получались вполне приличные режущие края. Иногда я делал ими работу быстрее, чем зубами. Однажды заострил палку настолько хорошо, что человеческое сознание немедленно нарисовало копье, охоту и победоносное шествие технологии.

Родня посмотрела на палку. Лапа немного ею поиграл. Потом бросил. Проблема была до смешного простой. Каменный молоток открывал пищу сегодня, а отщеп давал преимущество только в действиях, которые окружающие выполняли редко или вообще не считали нужными.

Я мог изготовить средство. Не мог изготовить потребность в нем. Через несколько недель мои острые осколки снова исчезли среди листьев, а молотки оставались у рабочих мест.

Каменный век во второй раз за одну жизнь отменили за отсутствием спроса.

13

Техника раскалывания орехов тем временем продолжала жить своей жизнью, не интересуясь моими более грандиозными планами.

Лапа стал работать увереннее. Он уже редко хватал первый камень, иногда поднимал один, бросал, выбирал другой. Щербатая по-прежнему предпочитала приносить добычу нам, но все чаще сама трогала молоток, когда ждала.

Другие родственники реагировали по-разному.

Мой племянник научился раскалывать только на старой темной плите и почти всегда искал лежавший там знакомый булыжник. Если его не было, мог некоторое время пошарить вокруг и уйти.

Молодая дочь сестры матери оказалась хуже технически, зато наглее: она быстро обнаружила, что проще сидеть рядом и хватать кусочки после чужих ударов.

Один старый самец с рваным ухом вообще не проявлял интереса. Он ел каменные орехи только в тех редких случаях, когда находил уже треснувший. Никто не «перешел на новую технологию». Семья просто обзавелась еще одним способом добывать часть пищи.

И это выглядело куда правдоподобнее всех книг про прогрессоров, которые я когда-то любил.

Там достаточно было продемонстрировать превосходство новой вещи, и вокруг начиналась история. Здесь можно было пять лет показывать очевидно полезное действие родственнику, который предпочитал продолжать делать по-старому, потому что его старый способ пока работал.