Ещё не люди (СИ) - Булыух Михаил - Страница 106

Именно ради них я в конце концов упростил задачу почти до предела и вместо небольшого ядра взял тяжёлый блок, который удобнее было держать двумя руками. Нашёл крупный неподвижный камень с выступающим краем и несколько раз примерил положение заготовки. Щёлк попытался вмешаться раньше времени, но я отодвинул его и специально задержал заготовку у точки будущего удара, чтобы он видел не только движение, но и выбранное место.

Затем я резко ударил ядром о неподвижную поверхность, и от него отделился большой толстый кусок. Край получился не таким, какой я сделал бы для себя, зато вполне мог резать кожу и сухожилия. Щёлк немедленно поднял его, провёл пальцем слишком близко к кромке, отдёрнул руку и тут же потянулся за следующим блоком.

С другим блоком я повторил тот же приём, а затем показал второй способ: положил тяжёлую заготовку на устойчивую плиту, взял отдельный камень и ударил сверху. Первый удар только оставил вмятину и мелкие сколы. После второго от края отделился крупный кусок. На нижней стороне ядра тоже появились следы контакта с опорой.

Валун попробовал первым и ударил так, что ядро подпрыгнуло и раскололось в неудобном направлении, оставив вокруг несколько мелких кусков. Для второй попытки я сам развернул заготовку. Валун повторил удар слабее и получил пригодный кусок, а затем несколько минут бил по тому же месту, не замечая, что после первого скола положение рабочей поверхности изменилось.

Щёлк поначалу работал хуже, потому что торопился, но после множества попыток стал реже ошибаться с силой удара. Он перестал каждый раз вкладывать максимум силы: после слишком тяжёлого удара уже чаще осматривал раскрошившийся край и в следующей попытке бил слабее. Глазастая чаще промахивалась по силе, зато раньше других заметила, что свежий излом иногда даёт новое удобное место. Она не могла объяснить принцип и не следовала моей последовательности, но после одного неудачного удара всё чаще поворачивала ядро прежде, чем повторить.

Большинство взрослых по-прежнему подходило только тогда, когда рядом уже лежал полезный скол или появлялась конкретная работа. После двух-трёх неудачных ударов они обычно уходили. Возвращались к камням главным образом Валун, Щёлк и Глазастая, причём каждый повторял только ту часть действий, которая у него получалась лучше. Иногда после их работы рядом действительно оставался новый режущий край, к которому я не прикасался.

5

Каменистую гряду к востоку от обычных маршрутов я проверял ради хорошего сырья: в старых базальтовых выходах и среди обломков попадались плотные куски, которые стоило испытать. Заодно я заглядывал в сухие трещины между ними. После первых находок её старых знаков такие защищённые места давно стали частью поиска, потому что пирамидка могла сохраниться там значительно дольше, чем на открытой пойме. В одной из расщелин мне сначала показалась обычная осыпь: камни лежали неровно, между нижними забилась пыль, сверху торчал тёмный округлый предмет. Я уже собирался пройти дальше, когда заметил основание, слишком правильное для случайного скопления. Несколько камней были подобраны по размеру и уложены так, чтобы верхняя часть держалась на сравнительно узкой площадке.

Я точно не строил эту пирамидку. Чтобы рассмотреть её, пришлось протиснуться глубже в сужавшуюся расщелину, поворачивая корпус боком из-за сумки и длинного копья. С нескольких шагов тёмный предмет наверху уже нельзя было принять за обычный камень: на пирамидке лежал череп гоминида, очищенный от мягких тканей и местами почерневший от огня.

Это был наш со Счастьем знак, который мы придумали много жизней назад и слишком много раз повторяли, чтобы я мог перепутать его с чужой случайной кучей камней. Череп на вершине обозначал не смерть Счастья, а тело, в котором она жила, когда оставляла сообщение; неизвестным оставался только возраст самой пирамидки.

Кость была старой, но совсем не походила на следы возле двух прежних древних пирамидок. Там черепов уже не сохранилось; возле одной я когда-то нашёл лишь несколько старых костных обломков и даже не смог уверенно решить, от черепа ли они. Здесь поверхность кости ещё сохраняла мелкие детали, края повреждений не успели полностью сгладиться, а часть камней почти не ушла в наносы. Определить годы я, разумеется, не мог, однако всё вокруг не походило на след, пролежавший здесь многие тысячи лет. По моей привычной шкале промежуток выглядел очень коротким и вполне мог измеряться всего несколькими сотнями лет.

Я долго сидел перед пирамидкой, хотя ничего нового от этого не узнавал. Если Счастье умерла вскоре после того, как оставила знак, она уже могла успеть родиться снова. Если прожила ещё десятилетия, разница всё равно оставалась ничтожной по сравнению с теми промежутками, через которые мы раньше находили следы друг друга. Всего несколько человеческих поколений назад её руки укладывали эти камни и обжигали этот череп.

Я осторожно снял череп и проверил, выдержит ли кость переноску. Лишняя тяжесть была совершенно бесполезной, но оставить здесь предмет, который Счастье сама очищала, обжигала и укладывала на камни всего несколько человеческих поколений назад, я не захотел. Череп пришлось закрепить снаружи: в сумку он не помещался. Я сделал отдельную перевязь, затянул её вокруг основания и несколько раз проверил, не ударяет ли кость по боку при ходьбе. Затем вернулся к пирамидке и начал собирать камни для ответа.

Искать сейчас подходящий череп означало бы либо задержаться на неопределённое время, либо поставить знак значительно позже. Зато у меня был предмет, который Счастье узнала бы без дополнительных объяснений. Сняв обсидиановый нож, я несколько секунд рассматривал его. Край за годы несколько раз приходилось поправлять, на основании оставались знакомые мне следы старых сколов, а форма была слишком правильной, чтобы Счастье приняла нож на нашей пирамидке за случайный природный обломок. Я слишком хорошо знал, сколько времени уйдёт на поиск равноценного материала, и поэтому не сразу разжал пальцы, хотя именно редкость ножа делала ответ однозначным.

Рядом со старой пирамидкой я сложил новую, проверил основание и уложил нож сверху так, чтобы он не соскользнул между камнями. Желание заменить его чем-нибудь менее ценным вернулось ещё раз, но обычный обломок не сказал бы Счастью ничего определённого, и нож остался на месте. Уже на обратном пути мне понадобилось срезать жёсткое волокно; рука по старой привычке потянулась к пустым ножнам, после чего пришлось достать толстый местный скол, несколько раз менять хват и работать заметно медленнее.

6

Тем же вечером я впервые поставил череп перед собой для разговора. Группа устроилась на ночлег возле деревьев у небольшого рукава, взрослые ещё перекликались в темноте, а молодые постепенно переставали возиться. Я поставил череп перед собой на корень и начал с вопроса, который не имел ответа: куда ты ушла после этой пирамидки?

После вопроса я продолжил разговор сам: показал, что она была здесь раньше меня, потом ушла, и спросил, двинулась ли к реке, на север или вообще в другую сторону. Воображаемая Счастье ответила, что если бы хотела сообщить маршрут, оставила бы больше знаков. Я возразил, что она всегда считала очевидным то, что очевидно только ей. Ответ получился настолько похожим на один из наших старых споров, что я беззвучно рассмеялся и едва не сбил следующий жест.

С тех пор я периодически ставил его перед собой. После особенно неудачной попытки Валуна расколоть хорошую заготовку рассказал Счастью, как взрослый самец трижды исправлял неправильное место удара увеличением силы. Воображаемый ответ получился настолько ехидным, что мне пришлось признать: значительную часть характера собеседницы я сейчас создаю сам, поэтому спорить с таким ответом было нечестно.

После удачного дня я рассказал о Глазастой иначе и вечером воспроизвёл всю последовательность жестами: Глазастая ошиблась, сама посмотрела на свежий излом, повернула камень и получила новый край, пока я сидел в стороне. Потом спросил отсутствующую Счастье, сможет ли она когда-нибудь показать это другому без меня. Ответ пришлось придумывать самому, но наших жестов хватало, чтобы передать всю эту мысль без упрощений; ни один сородич не смог бы понять такой рассказ целиком, хотя отдельные движения были ему знакомы.