Короткое пребывание в Аду (ЛП) - Пек Стивен Л. - Страница 12

Она тоже заметила Сандру.

- Тебе лучше идти. Она не очень довольна.

Я покачал головой и понизил голос:

- Ты думаешь, что это действительно зороастрийский Ад?

- Ах. Наш местный неверующий. Как ты можешь сомневаться? Нам всем рассказал одну и ту же историю великий демон. Каждые пятьдесят ярдов висит табличка, которая говорит нам об этом. И я не вижу никакого способа обойти реальность нашего нахождения здесь. Мы все просыпаемся по одним и тем же правилам, в одной и той же последовательности. Почему ты сомневаешься?

- Я не сомневаюсь по-настоящему - я просто хочу сомневаться. Думаю, отчасти дело в отсутствии разнообразия, отсутствии нюансов, как прожилки на листе или зерна в полевом шпате, в отсутствии разнообразия и деталей. Я постоянно думаю об идеалистической перспективе, что наши умы находятся где-то в банке и все это - всего лишь проекция. Такой ввод было бы легче поддерживать, если бы не нужно было беспокоиться о детализации крыла стрекозы.

- Ты веришь, что это так? Что реален только ты? - хитро спросила Рейчел.

Я вздохнул:

- Нет. Не совсем. Я не могу воспринимать солипсизм всерьез. - Я улыбнулся ей и добавил: - По крайней мере, я знаю, что ты реальна.

Она широко улыбнулась, забавляясь моим сентиментальным заявлением, но быстро взглянула туда, где стояла Сандра.

Сандра исчезла. Я был рад. Странно, что в один день я засыпаю в ее объятиях, а на следующий - уже ничего не чувствую, словно отрубили выключатель. Но нет, это тоже было нечестно. Это накапливалось долгое время. Наши молчания становились все длиннее. Наши ссоры - все чаще. Как оставаться с кем-то, когда нет мечтаний, которые можно строить? Нет цели, которую можно достичь? Нет смысла? Отсутствие смысла - вот чудовище, которое в конце концов отталкивало нас друг от друга. Всегда.

- Люди постоянно говорят мне, что Бог благ, - сказал я, - что мы должны каждый день молиться о Его милости. Но зачем молиться? Все нам дано. Для защиты? Зачем? Даже если мы умрем, мы просто проснемся на следующее утро, как ни в чем не бывало. Ускорит ли молитва поиски? Я не видел никаких тому доказательств. Зачем благодарить этого Бога, который осудил нас на бесконечный Ад? Мы все медленно сходим с ума. А задача? Мы все знаем, что она невыполнима. Книга о нашей жизни? Должно быть миллиарды таких книг. В какой детализации? С чьей точки зрения? Книга о каждой секунде нашей жизни заняла бы тома. Книга о моей жизни с моей собственной точки зрения сильно отличалась бы от точки зрения наблюдателя, который любил меня, или того, кто ненавидел. Какая книга правильная? - Я выплескивал все это, но, казалось, не мог остановиться. Столько раздражений в этом месте, столько бесконечных, бессмысленных разочарований.

- Поэтому я не хочу верить, - продолжил я. - Во время моей земной жизни я верил, что буду жить со своей драгоценной женой вечно. Я верил, что однажды стану Богом. Я верил в добро к ближнему. Я посещал прихожан. Я платил десятину. Я служил в своем церковном призвании. Тот Бог имел больше смысла, чем этот когда-либо мог иметь, и все же просыпаюсь ли я в Целестиальном Царстве в окружении моих ушедших родных и друзей? Нет, я оказываюсь на складном стуле в кабинете какого-то демона, сидящего за столом с изображением горящих в Аду людей в окне за его спиной. Итак, все мои убеждения исчезли тогда. Почему я должен доверять чему-то сейчас? Кто знает, возможно, через сто миллиардов лет я найду свою книгу. Я засуну ее в прорезь, и бац - я узнаю, что нет, зороастризм тоже не истина, а на самом деле правы были баптисты, и это всего лишь часть предварительного залпа Бога в вечность ужасов. Так что бац, плюх - и я оказываюсь в море кипящей серы. Или, может быть, это какой-то странный философский Ад, где мы должны пережить каждый возможный Ад, который когда-либо был или может быть описан. - Я сел, расстроенный и подавленный. - Так что... думаю, у меня не слишком много надежды на то, что все наладится.

Она опустилась на колени рядом со мной и взяла мои руки в свои. Она ничего не сказала; полагаю, говорить действительно было нечего. Наступит завтра, мы обсудим что-нибудь, поедим из киоска и ляжем спать.

Она задумчиво посмотрела на меня, печально улыбаясь самой себе.

- Я помню, когда я только попала сюда, я была вегетарианкой, глубоко приверженной тому, чтобы есть как можно ниже по пищевой цепочке. Когда я была жива, я не хотела быть частью индустриального пищевого комплекса с его вопиющей жестокостью по отношению к животным. И вот однажды кто-то, наблюдая за тем, как я ем, сказал: "Что, думаешь, где-то в большой вселенной есть Ад, где люди управляют куриной фабрикой? Или другой, где они готовят эти блюда для киосков и отправляют их сюда по какому-то конвейеру?" Абсурдность этого никогда не покидала меня. Здесь мы не можем ни о чем заботиться. Мы не можем изменить что-либо - весь смысл изъят, мы не знаем, откуда что берется и куда уходит. Нет контекста для наших жизней. Мы все белые, равные нули, экземпляры одной и той же абсурдности, повторяющиеся снова и снова. Мы пытаемся выцарапать какую-то надежду или смысл с помощью нашего университета, но в конечном счете не к чему прикрепить смысл. Мы прокляты.

Она сказала это холодно, без жалобы, глядя на свои руки, затем добавила:

- Ну, по крайней мере, я могу наслаждаться стейком. Я почти уверена, что он не имеет никакого отношения к корове. Как он мог бы?

Я кивнул, протянул руку и взял ее ладонь. Она была слегка прохладной, но ее осязаемость была реальной и мягкой. Я нежно поглаживал ее пальцы и массировал ладонь большим пальцем. Я почувствовал, как она расслабилась и вздохнула. Ни коровы, ни курицы, ни свиньи не были связаны с нашей едой, в этом я тоже был уверен. Здесь не было жизни. Ад был машиной. Кроме нас. Здесь, ее рука в моей была единственной реальностью, которая отделяла нас от холодного клацанья Ада. Я гладил ее руку, и она вздыхала - разве это не было смыслом? Разве это не то, за что мы могли ухватиться? Я мог быть с этой другой. Я не мог сформировать других отношений, но, возможно, ее рука в моей была достаточной и необходимой. В Аду не было чувства места, потому что все места были одинаковы. Однообразное единообразие. Место без места. Место без контекста. Но здесь, сейчас, я мог гладить ее руку, и она вздыхала. Она была различием. Возможно, каждый человек был единственным различием во всех этих залах неизменных рядов книг, киосков, часов и ковров, и за это, по крайней мере, мы должны были держаться.

Я заметил, что мы остались одни. Кто-то только что сказал, что еще одно предложение найдено примерно на сотню этажей выше, и все бросились наверх, чтобы увидеть его.

Она посмотрела на меня.

- Ты хочешь подняться и посмотреть на текст? Может быть, он компенсирует сегодняшнее разочарование.

Я не отпускал ее руки.

- Рейчел, если хочешь, можешь идти... - Я не успел договорить, потому что она поцеловала меня. Самый глубокий, самый удовлетворяющий поцелуй, который я испытал за сотню лет. Мы так и не узнали, что это был за текст.

Любили ли вы кого-нибудь тысячу лет? Я бы поспорил, что это невозможно, но именно столько мы были вместе. Тысячу лет мы путешествовали по залам Ада вместе. Я не помню ссор. Она была волшебной. Ночи были чудесными. Дни полны смеха и долгих, неторопливых разговоров. Однажды пятьдесят лет мы обсуждали собак и решили провести несколько лет, притворяясь собаками, бегая на четвереньках и питаясь только собачьим кормом из миски, иногда грызя мясную кость. Как ни странно, это прижилось, и несколько человек присоединились к нашей стае. Мы зубами стаскивали матрасы с кроватей и спали на полу.

На 708-м году нашей совместной жизни мы затеяли сложную игру в салки, в которой участвовали сотни людей и которая длилась более двенадцати лет. Мы разработали серию сложных стратегий для освобождения пленников и привлечения союзников, когда мы были водящими - и мы всегда были водящими вместе. Мы были командой, Рейчел и я. О, как я по ней скучаю. Я думаю, что наша любовь могла бы длиться вечно. Я уверен, что так бы и было. Она была такой... нет, я не буду обесценивать это, пытаясь выразить словами и короткими предложениями. Я любил ее. Этого достаточно.