Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 6

Он вздохнул и поставил фотографию на столике у тахты, оперев крошечное изображение на стопку книг.

— Небось, нескоро хватятся. — Его потухший взгляд медленно касался замершего родного образа. — Пожалуйста, Зоя, подскажи, как мне привыкнуть жить без тебя. Как мне жить дальше…

Но Зоя молчала, продолжая лучиться счастьем и тускнеть, как и полагается фотокарточкам и ценным воспоминаниям.

Леонид Маркович улегся на спину, сложив руки в замок на высоком животе, и закрыл глаза.

В темноте он вспоминал уютные ужины с Зоей.

Они почти всегда были наполнены радостными разговорами о произошедшем за день. И даже если день был серым и неинтересным, она умела находить поводы и детали, замечала хрупкие события, от которых на душе становилось тепло.

Кухня наполнялась их беседами и такими вкусными ароматами. Кулинария, наверное, была ее талантом. Так искусно она готовила супы, дополняя их мягчайшим домашним хлебом с семенами льна и тыквы. А ее гарниры с отварным мясом или ежиками на пару, которые так сочетались с сочными овощными салатами или зеленым горошком, который был у нее в чести. А печеные яблоки с медом к холодному чаю — он бы ни за что в жизни не решился попробовать сморщенный, потемневший в духовке фрукт, но, доверяя ее легкой руке и избирательности в рецептах, полюбил необычные и полезные десерты.

Она и умерла-то за столом…

Леонид Маркович повернулся на бок, пытаясь прогнать горькие воспоминания. Ему все еще чудились ароматы запеченных свиных медальонов и томатного супа. Будто на минуту он вернулся в тот самый день, когда приемы пищи для него еще не превратились в скудные перекусы тостами с сыром, пересоленной и подгоревшей яичницей, быстрыми обедами для микроволновки, состоящими из треугольников пиццы, жареной картошки, лепешек с мясом, больше напоминающих жеваную бумагу, и пересушенных овощных смесей.

«Все мы однажды сгинем, как прочитанная и закрытая книга. Покроемся пылью и будем забыты», — подумал он, вспоминая представшую перед ним атмосферу дома, проникаясь подступающими к сердцу истинами и утопая в бездне, которая роднила его с этим местом.

Глава 3

Смелый и настойчивый стук в дверь, точно раскатистый гром, обрушился на беззащитного, еще спящего Леонида Марковича. Тот вздрогнул, открыл глаза и обвел взглядом комнату.

— Чего стучать, звонок же есть, — заворчал он, не сразу приходя в себя и понемногу вспоминая, где находится.

Он опустил ноги на пол и почувствовал неприятный холод — не было привычного ковра с густым согревающим ворсом. Да и сквозняк просочился сквозь приоткрытое окно и остудил дом, хотя, видимо, он и был причиной крепкого сна Леонида Марковича: этой ночью он впервые не мучился от бессонницы, не ворочался с боку на бок, не взбивал и не переворачивал подушку и не бегал в туалет.

Леонид Маркович решил все же сначала найти уборную в своем новом доме, а уж потом открывать дверь. Да и чего скрывать, медленно шаркая ногами, неторопливо исследуя первый этаж и поднимаясь по лестнице на второй, он надеялся: незваные гости решат, что дома никого нет, и уберутся восвояси.

Туалет оказался в самом конце коридора на втором этаже — длинная узкая дверь посередине с наклеенной на ней фигуркой писающего мальчика с приспущенными штанишками.

— Италия как она есть, — проворчал Леонид Маркович, рассматривая объемную наклейку, и заторопился: больше не мог ждать — живот неприятно ныл еще с момента его пробуждения.

Когда он спускался обратно, незваный гость стучал уже в окно, приставляя ладони к грязному от дождевых потеков стеклу.

— Дядь Лёнь, вы чего не открываете? Я уж думал, случилось что, — с удивленной улыбкой, будто общаясь с ребенком, начал Гера, когда Леонид Маркович наконец распахнул дверь.

— И тебе доброе утро. Проходи, располагайся, чувствуй себя… как хочешь…

Леонид Маркович собирался сказать что-то другое — грубое и неприветливое, обычно подсказывающее окружающим, что общаться он не намерен, и возвещающее всему человечеству оставить его в покое, но растерялся, и слова сами выпали из его рта. Быть может, здесь так принято, подумал Леонид Маркович, глядя, как смело Гера врывается в дом, расставляет принесенные им пластиковые корзины-ящики, прикрытые вафельными полотенцами, расхаживает по кухне, будто у себя дома.

— А у вас здесь в селе что, все такие? — Леонид Маркович медленно проследовал на кухню, настороженно наблюдая за перемещениями гостя.

— Какие?

Гера как ни в чем не бывало выкладывал огурцы и редис из корзины.

— Прыткие.

Леонид Маркович хотел сказать «наглые» или «надоедливые, как ошалелые июньские мухи», но, в который раз оглядев с ног до головы сельского богатыря, решил, что осторожность не помешает.

— Ну мы же не в городе, дядь Лёнь. Все друг друга знают, дружат, помогают, если вдруг что случится. У нас в Сагибово народу-то мизер, дворы по пальцам можно пересчитать. — Он кивнул в сторону принесенных даров. — Тут вот вам передали. Овощи и зеленый лук — это от соседки нашей, тети Томы. Все свежее, полезное. У нее одной ранние огурцы, тепличные, аромат-то какой! Это вот картошка, прошлогодняя, поди, — баба Нюра передала. Через проулок и два дома от вас живет. И паста из чесночных стрелок — полезная штука, от всего помогает. Баба Нюра раньше у нас фельдшером работала, а теперь только лекарскими заготовками балуется. Так что вы к ней не ходите — она в случае чего только давление измерит да траву какую-нибудь выдаст. Варенье из крыжовника, мед и липовый чай — это от Ермолкиных, у них пасека небольшая. Колбаса вот домашняя от дядьки моего — Кузьмы Ильича. А это яблочки от Аленки — добрейшей души человек, — Гера не договорил, поднял над головой баночку с янтарным компотом, потряс, и оранжевые ранетки закружились в медовом водовороте. — Вы заглядывайте ко всем познакомиться, — продолжил он, опустив банку на стол. — Село у нас скромное, жителей мало, зато друг за дружку горой. Ну и так, пообщаться, поговорить на новые темы, интересно же народу.

— Спасибо, — безрадостно бросил Леонид Маркович, всем видом выказывая свою закрытость.

— А, и чуть не забыл. — Гера вынул из корзины пышный букет из петрушки, укропа и тонких перьев незрелого батуна, сгреб в сторону просыпавшуюся из холщового мешочка сушеную фасоль и достал газетный кулек, лежащий на самом дне. — Вот, от мамы моей.

Леонид Маркович принял теплый сверток из протянутой руки Геры, точно там было что-то ценное и живое. Он развернул верхний газетный лист и сглотнул слюну.

— Пирожки? — голос его дрогнул.

— Ага. С луком и грибами. Матушка моя стряпает как бог. Вы в своих городских ресторанах отродясь такого не ели, — смеясь, шутливо похвалил Гера материнскую стряпню, пристально наблюдая за каждым движением трясущихся рук собеседника.

Леонид Маркович, не в силах воспротивиться накрывшему его чувству голода, вынул один еще горячий, румяный пирог, искусно завернутый в треугольный конвертик с плетеной косичкой посередине.

— Будто моя Зоя стряпала, — неожиданно для себя выпалил он, набивая рот мягким тестом с начинкой из жареных лисичек.

— Зоя — это жена ваша? — спросил Гера, выбирая пирожок позажаристее.

— Не твоего ума дело. И вообще я занят, — Леонид Маркович вдруг помрачнел. Его голос и взгляд изменились — стали темнее и строже.

— Понял, — без обиды ответил Гера. — Зайду позже.

Он мигом засунул в рот половину пирожка и, пытаясь прожевать, принялся отряхивать упавшие на футболку крошки.

Леонид Маркович даже почувствовал долю уважения к парню. Со стороны можно было бы позавидовать, как легко он толкует с капризным дедушкой: не поддается на грубые выпады, отшучивается и с добром посмеивается над резкими фразами. Быть может, это опыт, ведь Гера почти ежедневно общается с пожилыми жителями села. А может, всему виной деревенская простота и широта души, которые не отнять и которые зарождаются в человеке с появлением на свет.