Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 27

— Вот ты где, — тихонечко проронил Леонид Маркович усталым голосом и добавил: — Ладно, я сейчас. Никуда не уходи.

Он торопливо собрал на поднос бутерброды, кружку с чаем, налитую только до половины, чтобы кипяток остывал быстрее, и три разные на вкус кошачьи консервы, которые ему непрошенным подарком подкидывал Гера. Леонид Маркович ругался на глупые и бесполезные траты для животного, убирал разноцветные баночки в глубь ящика с крупой и бессовестно забывал об их существовании, но теперь понял, как ошибался.

— Вот, угощайся. Тут индейка с овощами, цыпленок с овощами и даже кролик… без овощей. Что ты любишь?

Он открыл три обозначенные баночки и поставил перед котом. Тот облизнулся, заметался, с аппетитом накинулся на ту, что стояла ближе.

Леонид Маркович хмыкнул, водрузил на хлебный ломоть кружок докторской колбасы и с необъяснимыми облегчением и радостью принялся за чай.

— Знаешь, как-то мы с тобой неправильно начали, не по-людски. — Леонид Маркович погладил животное от макушки до кончика пятнистой спины. — Хоть ты и кот… все ж надо по-человечьи, верно же говорю?

Кот продолжал есть. Леонид Маркович тоже отхлебнул из кружки и откусил бутерброд. На улице поздний паужин[4] казался особенно вкусным.

— Хорошо тут, правда? — Он оглядел двор, а потом посмотрел на кота и погладил его снова. — Объявляю перемирие. Давай жить как положено. Буду о тебе заботиться, кормить, поить, что там еще… Ты подсказывай, как у вас, у котов, принято. Только, чур, мышей в дом не таскать. И вот еще что: ты уж извини, друг, но кличку подберем тебе другую? Ладно?

Кот вылизал банку до сияющей чистоты и, бесцеремонно тыча морду в бутерброд Леонида Марковича, смерив его вкусовые и полезные качества с собственным кормом, выбрал лучшее — принялся за «цыпленка с овощами».

— У меня котов отродясь не было… А вот попугай волнистый жил, в детстве еще, у бабушки. Крикливый, шебутной, надоедливый такой. Прям как ты. — Леонид Маркович посмеялся и снова погладил кошачью морду. — А что? Кеша — неплохое имя и для кота, верно ведь говорю?

Кот мурлыкал. Сытый, обласканный, он прикрыл глаза и улегся ближе к хозяйским рукам, принимая долгожданные условия мира.

— На том и порешили, — заключил Леонид Маркович. — Завтра, Кеша, мы с тобой все заново начнем. А что, тут дел хоть пропадом пропади! Двор надо в порядок привести, забор покрасить, книги эти расставить, наверное, а еще карниз починить, который ты вместе со шторой вырвал. Хотя в этом деле, наверное, без Геры не обойтись. Стремянка та, что у книжных полок приспособлена, — шаткая, хлипкая. Да и штора из жаккарда тяжеленная. Одному мне не осилить.

Чай незаметно стыл, дружба завязывалась, укреплялась, прогоняла бесстыдно загостившееся одиночество. Большой молчаливый дом наблюдал свою новую судьбу, напитывался жизнью, вбирая струи надежд и мечтаний нового хозяина, облегченно выдыхая дни тяжелого периода, когда все они трое никак не могли привыкнуть и принять друг друга.

И каждому из них в этот миг хорошо ощущалось, что все теперь будет по-другому, все будет хорошо. Втроем они становились целым и основательным. И каждый был другому опорой и ориентиром: дом, человек и кот. Первый — со всеми своими бесчисленными книжными коллекциями, полками, картинами и окружающими его садами и степями, где все нуждалось в заботливой руке, во взгляде, в прикосновении; второй — с крепким желанием чувствовать себя в покое и с непроглядной пустотой внутри, которую непременно надо было заполнить, которую он не замечал, как почти извел, добавляя по капле события новой жизни; третий — не находящий себе места и вечно следующий за своими инстинктами, со стороны походившими на проказы, просто знающий, что все уже настроено так, как и должно быть.

Глава 9

— Доброе утро!

— А?

— Вы на кой там ковыряетесь, дядь Лёнь? Потеряли, что ли, чего?

Гера с прежней доброжелательностью и светлой открытостью пробирался сквозь заросли сорняков к Леониду Марковичу. Тот же, с трудом разогнув уставшую поясницу, недовольно глянул на Геру, вытер вспотевший лоб и затряс рукой так, словно очерчивал в круг все произрастающее и пахнущее на его территории.

— Сам ты ковыряешься… — тяжело дыша, выдавил Леонид Маркович. — Территорию в порядок привожу… Этот край прополю к обеду, остальное завтра… На вечер еще дел куча: и в доме, и во дворе. Вон, видишь, в беседке мусор вымел и скатерть на столе закрепил — теперь как в кино, можно чай подавать и любоваться цветами. Цветы, правда, все завяли…

— Да вас не узнать, дядь Лёнь. — Гера принялся дергать щирицу и спутанный пырей. — Вы теперь прямо как настоящий сельский житель. Питаетесь прилично, на прогулку по вечерам, смотрю, выбираетесь, за порядком в доме следите, двор вот взялись прибирать… Кота приручили, как с внуком с ним нянчитесь. Я, кстати, принес там все по списку: корм, продукты, зубную пасту, чистящее… Все, что заказывали. Даже волновался, пока корзину наполнял, — думал, перепутал, чужой листок взял, а ваш где-то обронил, потерял.

— А, так ты поэтому пришел?

— Да нет, хотел посмотреть, вдруг у вас это прошло уже и вы снова превратились в брюзгливого, вредного, несносного… — Гера тянул слова с широкой улыбкой, и чувствовалось, что говорил он не со зла, а пытаясь подшутить над Леонидом Марковичем.

— Посмотрел? — Леонид Маркович неодобрительно взглянул на него, перебив.

— Посмотрел, — кивнув и широко улыбаясь, ответил Гера, пытаясь разглядеть, оценил ли собеседник шутку и долю нешуточного в его словах.

— Ну иди тогда, — обиженно отрезал Леонид Маркович и схватился за крупный травяной корень, который никак не поддавался.

— Вы бы перчатки надели. Да и без головного убора на жаре опасно. У вас тяпка-то где?..

Гера по-хозяйски прошелся по двору, заглянул за скрипучие двери давно не крашенных деревянных построек и мигом выудил разномастные садовые инструменты. Вдвоем работа у них не сказать что закипела, но Гера справлялся ловко, скоро, ретиво. Сразу видно, у сельского парня рука до любой работы набита, натружена опытом. Такого и учить не надо: он сам знает, сам чувствует, на каком участке земли какой инструмент сгодится. Чует, где глубже взрыхлить землю, а где и притормозить, чтобы не повредить уставшие, задыхающиеся в сорняках корневища душистых пионов, надломленные, еле живые.

— Смотрите, дядь Лёнь, у вас тут прибавление!

Гера наклонился и, аккуратно удерживая тонкие веточки жимолости, кивнул вглубь темно-зеленой листвы. Леонид Маркович поспешил посмотреть.

— Что там? Подожди, дай взглянуть, — спотыкаясь о неровные заросшие грядки, сбивчиво, но с интересом проговорил он.

— Впервые их на жимолости вижу. Они же вроде на дубах яйца откладывают?

Леонид Маркович неаккуратно ухватил ветку, больше напоминающую плеть, усыпанную продолговатыми листьями и ягодами-фасолинами.

— Да тише вы, уроните. Ей еще крылышки обсушить надо!

На тонком листе висела безжизненным тускло-коричневым цветком бабочка-павлиноглазка. Рядом не было других куколок. Она одна оказалась тут, в заброшенном саду. Нашла приют и неприметное место для метаморфоз своей жизни, точно символ или какой-то знак, который должны были разгадать хозяева, когда бы отправились собирать ягоды с потяжелевших ветвей.

— И что мне с ней теперь делать? — спросил Леонид Маркович, глядя на Геру с тревогой и готовностью к действиям.

— Да ничего, — ответил тот, медленно отпустив ветку. — Не наступите только и не сбейте, когда проходить будете. Она крылья высушит и улетит.

— А-а-а, — отозвался Леонид Маркович, взглядом догоняя Геру, который сразу же нашел себе новое задание, ловко срубая тяпкой сорняки вдоль забора.

Помощь Геры оказалась бесценным подарком, и не только для Леонида Марковича, но и для дома, который теперь расправлял понемногу могучую грудь, набирал побольше звенящего синевой воздуха, окидывал взглядом неряшливые еще вчера тропинки и клумбы, а сегодня — поднимающие головки, чудом выжившие многолетние флоксы, астры, нивяник и распушившуюся астильбу; призывал все живое окружить, обласкать, одарить это место урожаем и многоцветьем.