Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 21

Посреди учебного года, посреди жизни и любви, оставив за спиной надежды о будущем и вверяясь страху неизвестности и потери, Агата вернулась в село ради младшего брата. Он и с непутевой пьющей матерью-то совсем от рук отбился, а один бы точно пропал. Да и как оставить малолетнего мальчишку? Некому было поручить заботу о нем. А характер-то у него держись — он бы и не послушал постороннего.

— Ничего, Кирюша, не пропадем, — наставляла она брата. — Вот Коля мой диплом защитит, приедет к нам, научит тебя жизни. Совсем ты у меня от рук отбился.

Но, окончив колледж, Коля не торопился. А чуть погодя и вовсе предложил оставить брата, мол, не пропадет он в селе — привычный к сельской жизни. Зато самостоятельности быстро научится, опыта нахватается, ничего с ним не случится. Да и звонить будем, узнавать, как он там, советовать… Все время на связи будем… Не ломать же себе жизнь из-за таких пустяков.

После того Агата еще долго и настойчиво звонила ему. Упрашивала, уговаривала, слезно молила, как могла. То начинала спокойно, то рыдала во весь голос и обвиняла его в том, в чем он, возможно, был не виноват и бессилен; под конец закатывала истерики, бросала трубку, перезванивала; потом и он обрывал разговор. Позже совсем перестал отвечать на ее звонки. Она писала сообщения и тут же обещала себе, что сдержится, покажет ему гордую и мудрую Агату. Но ночью снова плакала и снова набирала текст о том, что тоскует, что больше не может без него и что жизнь ее стала совершенно невыносимой оттого, что он так с ней поступил.

Когда после долгих выворачиваний чувств и трепания нервов сообщение оказалось не доставлено, Агата поняла, что Коля сменил номер телефона и что все ее слезные номера для него пустая истерика. Он двигается дальше, поет, творит, дышит той самой жизнью, которую она не могла с ним разделить, потому что у нее появились обязательства и ответственность.

Бывшие одногруппницы рассказали, что он уехал и благополучно поступил в институт Хабаровска, как и мечтал. Как они мечтали. Устроился в театр уже на первом курсе и зажил своей сказочной жизнью. Ах да, и, кажется, он там с кем-то встречался… Да, точно встречался — из театральных… Хорошенькая, волосы длинные, худенькая, высокая, играет первые роли.

Счастливые качели и дальше летели то вниз, то вверх, уносили в облака и тянули обратно, а потом снова и снова, кружа голову от переполняющей радости жизни, — но только не Агату. Она давно потеряла веру в то, что вдвоем возможно усидеть на тонкой перекладине, — соскользнула, спрыгнула нечаянно и осталась навсегда на твердой земле. Одна. Не в одиночестве, но уже одна.

— Получается, все дело в любви? В разбитом сердце? — Леонид Маркович первым нарушил повисшую паузу. — Что ж, таких ответов разве нет в книгах?

— Я пока не нашла. — Она смутилась, глубоко вздохнула, вытерла нос ладошкой и заправила выбившиеся прядки за ухо. — Никто не знает, что я была влюблена. Наверное, окружающие списывают мою грусть на свалившуюся на меня заботу о брате. Мне кажется, я так и останусь одна, потому что второй раз встретить самого лучшего человека на Земле просто невозможно.

Леонид Маркович поднял на нее полный сожаления взгляд. Она смотрела куда-то в пол, пытаясь сдерживать подрагивающие губы.

— Я думаю, самого лучшего человека на Земле встретил твой Николай. В твоем лице, Агата, — тяжело, мучительно, на болезненном выдохе произнес Леонид Маркович. — А ты такого человека еще и не видела.

— Вы так говорите, потому что совсем его не знаете. — Она все-таки подняла красные, почти стеклянные от слез глаза. — Творчество — это болезнь. Медленная, затяжная, бескомпромиссная. И чем больше ты стремишься и делаешь, тем сильнее заболеваешь. Я не такая. Я легко смогла оставить все это, чувствуя ответственность за брата… Да и вообще, надеялась и представляла, что с Колей у нас могла бы получиться, ну не знаю, семья… Даже без музыки и театров. Просто здесь, «в шалаше», как говорится. Я верила как слепая. А он нет. Он не мог бросить музыку. Потому что уже был очень сильно заражен сценой, уже бредил театром, и яд искусства нещадно и бесповоротно, с каждой новой мыслью, новой нотой и партитурой, проникал в его кровь. Музыка отобрала его у меня. Он ни в чем не виноват. Если бы я могла быть рядом с ним, думаю, мне всю жизнь пришлось бы оберегать его тонкую натуру, как в тот раз — от мук выбора. Но мне потребовалось оставить его.

— Думаю, он не страдал и не мучился, — усмехнулся Леонид Маркович. — Ведь не предложил же он дождаться, когда Кирюша окончит школу. Тогда вы бы снова воссоединились, ты бы с братом приехала к нему, и жили бы, как вам мечталось.

— Я думала об этом, но все это слишком сложно. — Она замотала головой, будто убеждая себя в том, что Леонид Маркович не понимает, о чем говорит. — Извините, что я на вас тут обрушила, расчувствовалась что-то. Не знаю, что на меня нашло.

Агата подскочила, снова схватила поднос и наспех, неаккуратно поспешила завершить дела.

— Да нет, ничего, — скупо ответил Леонид Маркович и, помолчав, добавил: — Все, что касается любви и разлуки, я хорошо понимаю.

— Вас тоже кто-то бросил?

Агата выпрямила спину, глубоко вздохнула, ее выражение лица совершенно переменилось — на нем не было боли и тоски, только забота и вовлеченность, желание услышать и помочь. Она даже выдавила улыбку.

— Я бы назвал это «оставить». — Леонид Маркович кашлянул, глубоко вздохнул, будто освобождая путь новым словам, но сказал совсем немного: — Может, наши истории совершенно разные, но чувство покинутости мне знакомо. Со своей второй женой — Зоей — я познакомился поздно… Ну, или вовремя, кто знает, быть может, тогда было самое время для нашей встречи. Мы прожили с ней счастливых семнадцать лет, и это лучшее, что случилось со мной за последние годы.

— Тогда почему вы расстались?

— Всему виной зеленый горошек, — с горькой усмешкой ответил Леонид Маркович.

— Горошек? — переспросила Агата, рисуя в голове развязки истории, пытаясь представить, чем горох мог расстроить долгие годы крепкого брака.

— Да, да, так и есть, — Леонид Маркович кивал, роняя взгляд ниже деревянных половиц. — Зоя оставила меня за ужином. Она так вкусно готовила, ты себе не представляешь! В тот вечер мы пробовали какой-то новый рецепт — салат со свежим горошком. И она вдруг закашлялась, схватилась за грудь, впилась в меня стеклянными глазами, точно молила о помощи. Я подумал, что ей не хватает воздуха, что она, быть может, подавилась проклятым горохом. Я не сразу об этом догадался, но, когда осознал, бросился ее спасать…

Агата ахнула, прикрыв ладонями лицо, которое выражало и ужас, и глубокое сожаление, и волнение, будто все происходило в этот самый час и еще можно было исправить случившееся. Леонид Маркович почувствовал, что виноват в ее новых переживаниях, и постарался не раскрашивать эмоциями последние фразы:

— Я тогда так вскочил, что зацепил скатерть, сдернул ее со стола, и тарелки полетели на пол, — он всплеснул руками. — Все разбилось, просыпалось… Я пытался помочь Зое, пытался оказать ей первую помощь, но делал только хуже. Когда я позвонил в скорую, было уже поздно.

— Ее не спасли? — тихонько спросила Агата.

— Нет. И врачи сказали мне, что горошек ни при чем. Все дело в ее больном сердце. Просто так совпало. Она не подавилась. Виной были схожие симптомы, и этот салат, и упущенное время…

Агата посмотрела на Леонида Марковича, ощущая всем телом его боль и разочарование. Она понимала, как трудно ему признавать, что упущенное время в тот роковой час — отчасти его вина. Озвучить это он не смел. Зеленый горошек, который не был причиной, оставался единственной мишенью, в которую можно было метить неизбывную собственную вину. Безболезненнее от этого не становилось, но полегче, попроще, как и в любой истории с самообманом, точно.

Агата хотела подытожить разговор и переспросить, спасли бы его жену, если бы он не перепутал и не свел сердечные симптомы к глупости о застрявшей в горле горошине? Скорая бы успела вовремя, если бы он не тратил время на неловкое и бесполезное оказание первой помощи, а сразу помчался к телефону? Или нет? Она оставила вопросы при себе. Впрочем, Агата понимала, что и Леонид Маркович все это время тоже держал их за пазухой, но боялся на них посмотреть.