Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 19

Так он возмущался наедине с собой, а все же тянулся на полку за книгой, рылся в пыльных книжных стопках дома, чтобы добыть заданный к следующей встрече томик. Через несколько встреч почти запомнил расстановку в домашней библиотеке и даже вывел в ней некую логику. Немного позже и вовсе расставлял книги уже по-своему, подмечая собственный книжный комфорт и уют.

В книжном клубе все больше углублялись в классику. В день знакомства, случайного визита, библиотека Сагибово предстала длинной, наполненной, выстланной бесконечными стеллажами и рядами книжных богатств, а позже, в привычном уже посещении, виделась ему как читателю скромной, недостаточной и бедной.

Классики, впрочем, и в его доме было немало. Леонид Маркович даже пару раз просил Геру привезти из города какую-нибудь интересную новинку, когда тот навещал его с продуктовыми пакетами. Гера изумлялся этим просьбам, вел бровью, нарочито заглядывал в глубь зала и кивал на книжные шкафы: мол, мало, что ли, у вас тут коллекций, и не вы ли, дядя Лёня, недавно грешили сбыть всю печатно-буквенную макулатуру на свалку?

Но Леонид Маркович долго не размышлял и не спорил. С Герой отныне мало делился личным, был скуп на беседы. Оказалось, что книги не так бесполезны, как он несправедливо считал ранее. И теперь он жаждал нового уединения, того, что пряталось на шуршащих, манящих, отнимающих волю и вволю дарующих новые сюжеты жизни пожелтевших и мятых или белых и ядовито-пахнущих страницах. Впрочем, наблюдать за беседами в книжном клубе он тоже был не прочь. Агата даже заметила, мол, такое поведение присуще полным интровертам, поэтому отстраненность и закрытость Леонида Марковича никому не в обиду. На что Варвара тут же возразила, мол, если рвется человек в компанию, желает находиться в гуще событий, то никакой он не интроверт — просто человеку никак не найти душевного спокойствия и мира, вот он и цепляется за каждый луч. А тут, среди книг, тепла и тишины предостаточно.

На последней книжной встрече говорили об «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова. Леонид Маркович едва справлялся с волнами чувств, но продолжал молча слушать окружающих. Какие теплые и искренние изречения лились в пользу высокого искусства, любви, помыслов и намерений главного героя в начале. Какие споры завязались о концовке романа, и какими интересными деталями писательского пути делились участники.

— А как Гончаров любил Пушкина!

— Точно, любил и восхищался… Я где-то помечала об этом, сейчас зачитаю. — Нина пролистала внушительной толщины тетрадь с яркой надписью «Читательский дневник». — Вот. «Не умею выразить, как велико было наше наслаждение, — записывает от их имени Гончаров, — видеть и слушать нашего кумира». Это был не просто визит любопытствующего посетителя. Студенты видели перед собой поэта, находившегося на вершине славы и успеха, на которого именно в то время начинали смотреть как на национальную гордость России[2].

— А про лекцию Давыдова вы прочли? — перебила Агата с горящими глазами.

— Это где он сказал про теоретиков и искусство?

— Да, да!

— О-о-о, я представила этот момент!

Они смеялись, оживлялись так рьяно, обсуждая судьбу писателя, про которого Леонид Маркович в своей обычной жизни и думать бы не стал. Впрочем, он бы и о других не подумал, но тут такая лавина эмоций! Сложно оставаться недвижимым камнем, когда вокруг тебя все колышется — тут или заденет и уронит, или накинется и заразит.

— А как это красиво звучит: «Я писал свою жизнь и то, что к ней прирастало».

— Удивительно красиво.

— Ну, мы уже слишком отвлеклись. Давайте вернемся к Адуевым?

— Да, да…

— Как вы думаете, концовка обязана ли идее того времени? Это годы, когда романтизм вымещался реализмом. Повлияло ли это на финал?

— Белинский пишет…

— Если подумать, эпоха была активная, деятельная. Это то, что Гончаров пронесет в своем творчестве…

— Ой, а у вас не было ощущения, что Александр уведет тетушку у дяди?

— У меня при каждой их беседе было такое ощущение!

— Ой, а как смешно Евсей докладывал матери Александра об обедах и ужинах!

— Точно, огурцы-то дорогие!

— Угу, едят что попало!

— Ну что сказать, Евсей-то не поужинал, вот и разговоры такие!

Живая беседа вспыхивала заразительным хохотом. Леонид Маркович находил интересными, талантливыми, иногда удивительными факты биографии и моменты сюжета, но оставался сдержанным. Он по-прежнему считал трепетные излияния лишними, не баловал окружающих улыбками, молчал.

— Мы так долго это обсуждаем, а в то время писали, что это «бесталанная история», — перебила Агата очередную волну эмоций.

— Кто это писал?!

— Да! Кто этот нехороший человек?!

И снова волна неудержимого хохота.

Леонид Маркович разглядывал их, смеющихся и каких-то родных, разгаданных — открытых и прочитанных, не полностью, но уже с очевидными, предугадываемыми развязками и финалами. Он словно узнавал в них себя — отдаленно, еле уловимо. Они были уже другими, но виделось, ощущалось, что однажды каждый из них был ранен и им тоже пришлось столкнуться с несправедливостью. Шрамы остались глубоко внутри, но глаза уже не выражали болезненности. Люди, которые исцелились книгами и разговорами о них, нашли в них утешение и опору и теперь становились таинственными историями. Их непростые судьбы достойно бы обернуть в темные дорогие переплеты, украсить завитками позолоченных надписей и поставить на полку, где они будут проживать свой век, но кто-то обязательно заглянет, дотронется, прочтет и узнает. Наверное, это будет судьбоносный момент — для читателя, конечно.

Когда принялись зачитывать цитаты и отмеченные «особенные» места, Леонид Маркович, в который раз уступая слово, махнул рукой. Чтецы привыкли, понимали и не спорили; следующий быстро подхватывал свой черед, делился драгоценным куском текста, а Леонид Маркович задумчиво наблюдал, слушал.

И как много общего находил он с дядей Александра. Племянник был человеком хрупкой душевной организации, тонко чувствующим, увлеченным поэзией и окрыляющими душу мотивами. А дядюшка был его полной противоположностью: учил изнеженного родственника правильности и манерности, отпускал жесточайшие советы по поводу всей его открытости и чуткости.

«Что за человек! Таким и следует быть, чтобы не раниться об этот мир, об уроки судьбы, — думал Леонид Маркович, преодолевая главу за главой. — А племянник — ну сущий рохля и бестолочь. И повезло же ему иметь такого мудрого наставника в лице дядюшки. Хотя что толку! И где-то же споткнется он, где-то же образумится — пошли ему, наконец, урок посерьезнее», — бубнил еле слышно Леонид Маркович, перелистывая страницы. Он зачитывался, забывал о времени, предчувствуя, предугадывая тот самый урок, как только речь зашла о новой любви, о милой Наденьке в ее прелестном синем платье и о графе, ворвавшемся неожиданно и в жизни влюбленных, и в планы Александра о женитьбе, и в мысли самого Леонида Марковича.

Впрочем, не все книги так увлекали его. Сам он пока не понимал, что выбирать к чтению и что больше всего ему по душе. Терялся, заплутав в дремучем лесу мыслей и философий вместе с Данте, бросал незавершенную «Божественную комедию» на середине, хватался за короткие рассказы Шолохова, Бунина, Паустовского. Понимал, что необычайная достоверность историй и их трагизм не выдумка автора или отчасти не выдумка. Снова метался в поисках книги, которая бы что-то исправила, может не в настоящем, не в будущем, а там — в прошлом, где все еще не заживало. Брался по совету Агаты за Лилиан Войнич, Маргарет Митчелл, сестер Бронте и, наконец, возвращался к Александру Дюма, Грибоедову, Островскому. Он знакомился с авторами и произведениями по порядку — будто имелся таинственный список заданной на лето литературы. Списка не было, да и порядка, само собой, тоже, но были полки, ломившиеся от книг, и он просто брал одну за другой, по очереди, не растрачиваясь на муки выбора.