Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна - Страница 14

Она не согласилась. Волновалась, трепетала, билась в его руках, точно птица, которая не может найти выход из стеклянной западни. Хватала его за руки, говорила, что они еще поборются. Верила.

Он тоже верил. Пока однажды ночью не проснулся в пустой постели…

Она сидела на кухне, даже не включив свет, и так горько плакала. Горько, но беззвучно. Она не хотела, чтобы он узнал об этом. И он понял, что только одним ее горем нарушил тысячу обещаний, данных когда-то своей матери: он не должен причинять людям зло, должен верить в добро и нести добро, если это в его силах.

На следующее утро он помог ей собрать вещи, проводил на вокзал, но прихода поезда вместе с ней уже не дожидался.

Семь лет без нее тянулись мрачным, абсолютно несчастливым числом. Сколько раз он останавливал себя, чтобы не набрать номер ее родителей и не позвонить. Сколько раз слышал отчаянный звон телефона, но не поднимал трубку. Крепко сжимал пальцы в кулак, но верил: так будет лучше — не для него, так будет лучше для нее. И это доброе, светлое решение.

Он не смел больше тревожить ее. Верил, что у нее все сложилось хорошо. Определенно знал, что так и должно было случиться с ней.

Однажды, волей судьбы, он отправился в командировку в ее родной город. Нашел двор, где она провела детство, двор, куда они приезжали за благословением к ее матери и отцу, двор, где она, вероятно, еще могла жить.

Он долго стоял у соседнего подъезда, осматривая улицу, дорожки и детскую площадку. Ничего здесь не изменилось, лишь посерело и выцвело.

Наблюдал за еле-еле плетущимися стариками, за парами, беззаботно прогуливающимися в сторону парка, за детьми, гоняющими мяч на детской площадке. Ветер дул ровно и мягко, время замедлялось, небо звенело и искрилось, пока он не услышал знакомый смех. Его сердце будто раскололось, и все вокруг снова обрело и потеряло смысл, точно в тот день, когда врачи поставили свой диагноз. В одно мгновение он испытал счастье и разочарование, будто грел надежды, которые собственноручно отпустил семь лет назад.

Она шла под руку с мужчиной — вероятно и очевидно, с новым супругом — и нежно поглаживала свой слегка округлившийся животик, а ее муж катил в прогулочной коляске милую девчушку примерно двух или трех лет.

В тот момент она была самой счастливой на этой улице, в этом городе и на всей земле. И он понимал, что сделал все правильно, но не мог унять странное царапающее внутри, что нашептывало об упущенном и потерянном.

Леонид Маркович почти добрел до озера, но остановился. Он крепко сжал пальцами глаза, а когда отпустил их, вдохнул глубже. Он подумал, что это место каким-то неведомым образом лечит его душу и забирает горькие воспоминания — заставляет делиться болью.

«Хорошо бы и этот камень оставить тут», — подумал он, мысленно вытащил из нагрудного кармана серый в крапинку булыжник и бросил далеко в пучину разбушевавшихся травяных волн. Ему на мгновение полегчало, но, чуть придя в себя, он понял, что в кармане и правда что-то лежит. Это оказались яблоки, которые он взял, чтобы съесть по пути в поле.

— Кислющие, — поморщился Леонид Маркович, надкусив зеленый бок. — И чего Гера их нахваливал?

По пути к дому Леонид Маркович думал, что если бы мог что-то исправить в своей жизни прямо сейчас, то, наверное, освободил бы дом от хлама, который оставила прежняя хозяйка, и продолжил бы свое существование в полном одиночестве. Да, от расставленных, разложенных и брошенных повсюду книг нужно решительно избавиться, так же как от пыли на полках. Ах да, еще этот кот, будь он неладен. Но коту уж точно надоест в скором времени такое недоброжелательное соседство, и он сбежит восвояси, вернется в город. А если нет, то, как обещался Гера, хозяйка сама приедет за питомцем, когда в степи отцветет ковыль.

Глава 5

Звонкий птичий гвалт состязался с ритмичным стрекотом кузнечиков и размеренным жужжанием пчел. Воздух, жадно впитывающий солнечный жар, приправленный ароматами разнотравья, летних цветов и медоносных кустарников, становился объемнее и тяжелее.

Леонид Маркович приоткрыл глаза. Щурясь от ярких лучей, скользящих по простыне и игриво запрыгивающих на ресницы и щеки, он решил, что настолько поющее и согревающее душу утро, несомненно, станет добрым началом дня. Леонид Маркович зевнул, сдернул тонкое одеяло и свесил ноги на пол.

— Проклятый кот! — гневно завопил он, ощутив, что его правая нога коснулась мягкого, пушистого и еще теплого тельца.

Леонид Маркович не раздумывая схватил колокольчик и начал звенеть им что было силы. Чертыхаясь до хрипа в голосе, он ругал бестолковое животное за его выходки. Кот, сидевший напротив кровати, таращась на хозяина, вероятно, ожидал похвалы, но, не получив ее, мяукнул и степенно направился за дверь.

— Вот же напасть! — В который раз сердясь на проделки пушистого, Леонид Маркович достал носовой платок из шкафчика и, аккуратно обернув в него мышиное тельце, понес вниз. Он прямо в пижаме выбежал во двор и швырнул сверток в траву за забор. Платок вспорхнул, развернулся, замер в воздухе, точно вовремя раскрывшийся парашют, и повис на ветке шиповника, обозначая место падения котовьего дара.

Леонид Маркович не сразу осознал, что выбежал без обуви. Когда вернулся на крыльцо, остановился и замер: босые ноги чувствовали прогретый солнцем каменный островок, и тепло это поднималось по всему телу, будто напитывая его. Точно у дома и хозяина была особенная связь и вместе они становились одним целым, несомненно поддерживая жизнь друг друга.

Как еще один важный для душевного исцеления элемент, кот тут же прильнул к ногам хозяина и начал ластиться, замурлыкал.

— Уж помилуй, избавь меня от своих подарков. — Леонид Маркович с укором погрозил коту пальцем, переступил через него и отправился выполнять утренние процедуры.

Когда быстрый завтрак из бутербродов и чая был съеден, он, ни минуты не раздумывая, принялся исполнять задуманное накануне: освобождать пространство дома от хлама.

Леонид Маркович встал посреди зала, оглядывая стены, окна, шкафы и мебель — каждый уголок первого этажа. Мрачные картины в резных золоченых рамах было решено выбросить сразу после того, как он избавится от книжных нагромождений. Да, пышнофигуристые дамы в чепцах с рюшами и нарядных платьях выглядели изумительно, но их томные взгляды, кукольные повороты или наклоны изящных головок и тонких рук с обнаженными запястьями наводили тоску. При этом у каждой в руке, на пышном подъюбнике или рядом, на скамье, покрытой тенью цветущей сирени, лежал будто нарочно потрепанный томик, испытывающий терпение и обещающий, что печали развеются, сомнения сгинут, а тайны вскроются, стоит лишь перелистнуть страницу.

Страницами, впрочем, этот дом был забит до высоких деревянных сводов потолка. Книги в разных обложках и переплетах выглядывали из бережных укрытий, темных уголков и насиженных мест. Манили, зазывали, перешептывались и нашептывали, ожидая участи или участия, которое только они могли оказать сердцу, что осмелилось бы прочесть их истории, пройти по тропам горестей и радостей, уготованных героям и хранящих светлую мораль для читателя. Тома в тонких мягких обложках, страшась своей хрупкости, прятались и стыдливо наблюдали за тенью хозяина из нижних застекленных шкафчиков. Другие, в твердых переплетах — блестящих лакированных или матовых и потертых, — ощутимо зачитанные до самого нутра, горделиво выпирали со средних, хорошо освещаемых широких полок. У иных, поверх основной скромной однотонной обложки, крепилась вторая — яркая иллюстрированная раскладка. Леонид Маркович проводил рукой по бумажной поверхности, переставлял, рассматривал, изучал. По внешнему виду, цвету и запаху страниц, по загнутым уголкам или оставленной на середине закладке, по рассохшемуся и отходящему от основного блока или крепко склеенному и еще хрустящему переплету, по сбитым уголкам и заломам на картонном теле или по тому, как идеально скользит и отражается свет на прекрасной покрытой лаком поверхности, можно было многое понять, узнать, представить, ощутить. Точно сама судьба коснулась бумажного создания, изданного неживым, но хранящим внутри жизнь, и теперь, от прикосновения, кто-то другой мог прочесть книгу не только изнутри, но и снаружи.