Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 64

На столе ещё стояла кружка с кофе, остывшим часа три назад. К ней он не притрагивался с тех пор, как попробовал и обнаружил, что кофе эрзац, перловый, с привкусом жжёного сахара. Настоящий кофе в канцелярии закончился в июле.

Он начал с книжек.

Первая была хронологическая. Даты, инициалы, суммы. Записи шли с февраля сорок второго по июль сорок третьего, полтора года. Почерк Эрхарда был мелкий, ровный, с наклоном, какой вырабатывается годами штабной работы, когда пишешь много и знаешь, что написанное будут читать другие. Он отметил: человек, который ведёт конспиративный журнал каллиграфическим почерком, не верит, что его поймают. Или верит, но ему важнее порядок.

Вторая была контактная. Имена, но не полные: «Ш.» рядом с адресом на Бельвюштрассе, то есть Шарфе. «Б.» рядом с «Грюневальд, вилла», то есть Бруннер. «Х.» без адреса, только пометка «канц.», то есть Хальдерсбург. «Г.» с пометкой «матчасть». «В. У.» с пометкой «кадры, размещение».

Третья была пустой наполовину. Черновики писем, обрывки фраз, расчёты каких-то сумм. На предпоследней странице лежал список покупок: хлеб, масло, табак, свечи. Эрхард готовился к осаде или к долгому сидению в Айхенвальде. Свечи, потому что в усадьбе генератор работал через раз.

Допросы начались в девять. Бойнебург вёл их в кабинете напротив: маленькая комната без окон, стол, два стула, лампа на потолке. Протоколистом была Циммерман из штабного отдела, машинистка с тихим шагом.

Одиннадцать из Айхенвальда прошли перед ним за два дня, по одному. Процедура была одинаковой: имя, звание, часть, дата прибытия в усадьбу, кто направил, что обещали, что знали.

Первым был ефрейтор Ланге, тридцати лет, бывший сапёр, комиссован по ранению в сорок втором, с тех пор на тыловых должностях. В Айхенвальд прибыл в июне по направлению «полковника Эрхарда, через знакомого в Шпандау». Обещали: возвращение на действительную службу после «перемен в правительстве». Что знал: ничего. Охранял периметр усадьбы, сменялся через шесть часов, жил во флигеле. Офицеров видел издалека. Вопрос Бойнебурга: «Вы понимали, против кого направлена операция?» Ответ: «Нам сказали, что будет смена командования. Больше ничего.»

Вторым шёл фельдфебель Кнапп. Тот же рисунок. Третий, четвёртый, тот же. К шестому допросу Бойнебург понял, что одиннадцать человек из Айхенвальда не знали ни имени цели, ни даты, ни способа. Их набрали поштучно, через личные связи, за деньги и обещания. Каждый знал только своего вербовщика и свою задачу: охрана, кухня, связь, транспорт. Ни один не видел взрывателя. Ни один не слышал фамилии Хальдерсбург.

В блокноте он записал одно слово: «обслуга».

Двое из Гарденбергштрассе знали чуть больше. Старший, унтер-офицер Вебер, сорока двух лет, бывший связист, рассказал, что его задачей было обеспечить радиоканал для выступления «нового правительства» в первые часы после операции. У него в подвале стояла армейская радиостанция, настроенная на частоту берлинского радио. Он должен был выйти в эфир по сигналу Шарфе и передать заготовленный текст.

— Какой текст?

— Обращение к народу и армии. Полковник Шарфе написал его в июле. У меня был один экземпляр, я его сжёг, когда услышал стрельбу на Гарденбергштрассе.

— Что было в обращении?

— Что канцлер Бек отстранён от власти в связи с неспособностью вести войну. Что управление государством берёт на себя Совет национального спасения. Имена членов совета я не помню. Там было пять или шесть фамилий.

— Вы их не знали?

— Я знал Эрхарда и Шарфе. Остальных — нет.

Бойнебург попросил Циммерман перечитать последнюю фразу вслух. «Совет национального спасения.» Пять человек, радиостанция в подвале и текст обращения, написанный от руки полковником в отставке. Переворот, упакованный в канцелярскую папку.

К вечеру двадцать первого Бойнебург имел полную картину нижнего яруса. Тринадцать арестованных, все исполнители и обслуга. Ни один не выходил на заказчиков выше Эрхарда. Ни один не упоминал нацистское подполье, промышленные круги, генеральный штаб. Ячейка была герметична не потому, что её хорошо строили, а потому, что строить было не из чего. Четверо. Пятый, снабженец.

Шестой пока был инициалом «Г.» в контактной с пометкой «матчасть».

Он открыл хронологическую на странице за двадцатое июля. Запись: «Г. — выполнено, учебн.». Двадцатое июля. За месяц до покушения. Кто-то передал Эрхарду «учебный» материал. Учебный, значит, можно списать на легальную выписку. Учебный, значит, со склада.

Он снял трубку и позвонил в трофейное управление.

Ответ из трофейного управления пришёл к полудню двадцать второго, курьером, в запечатанном конверте, по форме. Начальник управления приложил сопроводительную записку: «По Вашему запросу — полный перечень выписок на предметы британского происхождения (категория „инженерно-подрывные средства“) за период с 1 августа 1942 по 20 августа 1943 года. Семнадцать позиций.»

Бойнебург положил перечень на стол и пошёл сверху вниз.

Шестнадцать выписок приходились на учебные части. Сапёрная школа в Дессау, инженерный полигон в Куммерсдорфе, полевая школа разведки под Кёнигсбрюком. Всё прозрачно: номера частей, подписи командиров, даты возврата после учений. Стандартный оборот. Каждая выписка закрыта актом.

Семнадцатая: обер-лейтенант Грайфе, интендантская служба тылового округа «Берлин». Дата выписки: 20 июля 1943 года. Предмет: «комплект учебных средств британского производства, 1 ед., для ознакомительных занятий с личным составом». Подпись начальника склада. Акт возврата отсутствует.

Он посмотрел на фамилию. Грайфе. Проверил контактную. «Г. — матчасть.» Проверил перечень на третье августа. Страница четвёртая, нижняя треть: «Грайфе, Л. Обер-лейтенант. Интенд. Связь через Ш.» Связь через «Ш.», то есть через Шарфе.

Грайфе оказался двоюродным братом Шарфе. Установил он это за десять минут: кадровая картотека гарнизона Берлина хранилась этажом ниже, в архиве, и ефрейтор Циммерман принёс папку, не спрашивая зачем.

Лотар Грайфе, двадцати девяти лет, обер-лейтенант интендантской службы. Родился в Штеттине. Мать урождённая Шарфе. Образование: торговое училище, затем офицерские курсы снабжения. Послужной список ровный, без пятен: тыловые должности с сорокового года, ни одного выговора, ни одного поощрения. Человек, которого не замечают, потому что он делает ровно то, что от него требуется, и ни граммом больше.

Бойнебург посмотрел на адрес. Шарлоттенбург, Зюдштрассе, дом восемь, третий этаж. Двенадцать минут езды от Бендлерштрассе.

Грайфе открыл дверь сам. На нём были домашние брюки и вязаная кофта, в руке он держал газету, вечернее издание, сложенное на странице с объявлениями. Увидел Бойнебурга, за ним двоих полицейских, посмотрел на гипс, на погоны полковника, на лица за спиной. Не попытался закрыть дверь. Не спросил, кто и зачем. Он понял.

Бойнебург вошёл первым.

Квартира была маленькая, чистая, холостяцкая. Одна комната, кухня, коридор. На столе стояла тарелка с остатками ужина, хлеб, маргарин, кусок ливерной колбасы. Книжная полка: Клаузевиц, справочник интенданта, три романа в мягких обложках. На стене висела фотография женщины, не подписанная.

— Садитесь, обер-лейтенант.

Грайфе сел. Руки положил на колени. Пальцы не дрожали, но лицо стало серым — не от страха перед ударом, а от понимания, что удар уже произошёл и ничего нельзя изменить.

— Двадцатого июля вы выписали со склада трофейного имущества в Ораниенбурге один комплект британских подрывных средств. Карандашный взрыватель SOE. По какому запросу?

Грайфе молчал секунд пять. Потом заговорил тихо, ровным голосом, как говорят люди, которые решили не врать, но ещё не привыкли к тому, что правда звучит вслух.

— Курт попросил. Полковник Шарфе. Мой двоюродный брат. Он сказал — нужна одна вещь со склада, учебная, для занятий в его отделе. Я не спрашивал, для каких занятий. Он сказал — учебная.

— Вы знали, что полковник Шарфе не состоит ни в каком отделе и уволен из армии два года назад?