Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 54

Гальдер раскрыл свою папку. На первой странице — карта Восточного фронта, уменьшенная, с нанесёнными стрелками и номерами дивизий.

— Обстановка на юге. Русские взяли Никополь и остановились. По данным разведки, следующий удар — на Кривой Рог. Ориентировочный срок: середина июня, плюс-минус две недели. У Кирпоноса в шестой гвардейской армии — двести пятьдесят тысяч человек, восемьсот танков, полторы тысячи орудий. Наши силы на кривороженском рубеже: четыре пехотные дивизии, одна танковая, общая численность — сорок восемь тысяч. Соотношение пять к одному не в нашу пользу.

— Удержим? — спросил Бек.

— При текущем соотношении — нет. Рубеж продержится шесть, максимум восемь недель. После чего отход на следующую линию, к Кировограду.

— Что нужно, чтобы удержать?

Страница перевернулась.

— Минимум: две пехотные дивизии и одна танковая. С ними соотношение улучшается до трёх к одному, и рубеж становится устойчивым. Русские возьмут его, но не за восемь недель, а за четыре-пять месяцев. Пять месяцев — это как раз тот срок, за который Шахт может наладить альтернативные поставки.

Бек посмотрел на Шахта. Шахт покачал головой:

— Я такого не обещал. Я сказал: четыре-пять месяцев на монтаж оборудования в Румынии. И Варна даёт мелочь. Вместе — пятнадцать процентов. Не сто.

— Десять процентов — лучше, чем ноль, — сказал Гальдер. — Каждый месяц, который мы удерживаем Кривой Рог, — это месяц, в течение которого мы сохраняем доступ к остаткам никопольских запасов на промежуточных складах в Запорожье и Днепропетровске. Эти склады ещё не вывезены полностью. Там, по моим данным, до двадцати тысяч тонн руды в разной степени обработки.

Шахт поднял бровь:

— Двадцать тысяч тонн? Это почти месячный расход. Почему я не знал?

— Потому что это трофейная руда, захваченная в сорок первом, и она числится за военным ведомством, а не за вашим министерством. Я готов передать её вам, если это поможет.

— Поможет. Месяц — это месяц.

Он слушал. Делал то, что умел лучше всего: слушал двух специалистов, каждый из которых видел свою часть картины, и складывал из двух частей целое. Целое выглядело так: пять месяцев до кризиса, плюс месяц за счёт трофейных запасов, плюс ещё месяц, если Румыния заработает вовремя. Семь месяцев. До декабря. После декабря броня начнёт слабеть, а после февраля танки пойдут на фронт с бронёй, которую русские семидесятишестимиллиметровки будут пробивать в лоб на рабочих дистанциях.

— Откуда взять три дивизии? — спросил Бек.

Ответ пришёл не сразу. Гальдер снял очки, положил на папку, потёр переносицу. Надел обратно и сказал то, что Бек уже знал, но хотел услышать вслух:

— Из Кента.

Шахт посмотрел на Гальдера. Потом на Бека. Потом снова на Гальдера.

— Вы предлагаете ослабить плацдарм в Англии?

— Я не предлагаю, — сказал Гальдер. — Я докладываю: других резервов нет. Северная группа армий полностью задействована. Центральная — на минимуме. Южная — вы видите цифры. Единственный источник свободных дивизий — Кент. У Штудента там семнадцать дивизий. Три из них — моторизованные. Если снять три моторизованные и перебросить по железной дороге через Кале, Брюссель и далее на восток, они будут у Кривого Рога через три недели. Плацдарм при этом ослабнет, но не рухнет: у Штудента останется четырнадцать дивизий, а этого достаточно для обороны, хотя и не для наступления.

Бек встал. Прошёлся от стола к окну и обратно. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Вильгельмштрассе за окном уже потемнела, зажглись фонари. Уличный оркестр смолк.

— Если мы снимем три дивизии с Кента, — сказал он, стоя спиной к Гальдеру, — англичане это увидят. Разведка доложит Черчиллю в тот же день.

— Безусловно, — подтвердил Гальдер.

— И Черчилль поймёт, что плацдарм ослаблен.

— Поймёт.

— И ударит.

— Не сразу. Монтгомери осторожен, а без американцев у англичан некомплект по пехоте. Но к сентябрю-октябрю Черчилль стянет дивизии из Африки и Ближнего Востока, и если к тому времени у Штудента не будет резервов, плацдарм может быть утрачен.

— Может быть утрачен, — повторил Бек. — Или будет утрачен?

Пауза. Потом он сказал с той прямотой, за которую Бек его ценил и которая погубила его карьеру при прежнем режиме:

— Будет. Если мы снимем три дивизии и не вернём их до октября, Кент мы потеряем. Не сразу — к зиме. Но потеряем.

В кабинете стало тихо. Шахт сидел неподвижно, сложив руки на портфеле. Гальдер смотрел на карту.

Он вернулся к столу, сел, посмотрел на обоих.

— Значит, выбор такой. Первый вариант: снять три дивизии с Кента, удержать Кривой Рог пять месяцев, выиграть время для Румынии и трофейных складов. Ценой — потеря плацдарма в Англии к зиме. Второй вариант: оставить Кент как есть, потерять Кривой Рог через восемь недель. Сохранить плацдарм, но через пять месяцев лишиться марганца, а через семь — бронетанковых войск в их нынешнем качестве.

— Есть и третий, — сказал Шахт.

Оба повернулись к нему.

— Дипломатический. Выйти на Швецию. У них есть месторождения марганца в Лапландии. Объёмы невелики, но при государственных гарантиях закупки шведы могут расширить добычу. Маршрут короткий, через Балтику, и нейтральный флаг шведов пока работает.

Гальдер покачал головой:

— Шведский марганец — это тысяча тонн в месяц через полгода. Полгода у нас нет.

— Я понимаю, — сказал Шахт. — Но тысяча тонн в месяц через полгода лучше, чем ноль через полгода. Я не предлагаю это как решение. Я предлагаю это как дополнение к любому из двух военных вариантов.

Он кивнул. Потом сказал то, чего Гальдер и Шахт ожидали, но каждый по-своему:

— Мне нужна ночь.

Папка закрылась, портфель щёлкнул замком. Оба встали. У двери Бек окликнул Гальдера:

— Одно. Вы сказали, что русские ударят по Кривому Рогу в середине июня. Откуда уверенность?

— Не уверенность. Расчёт. Русские расходуют снаряды экономно, но Никопольская операция опустошила их полковые склады на треть. Для восполнения нужен месяц. Танковые корпуса с Урала идут по железной дороге, две-три недели. Доукомплектование пехоты — две недели. Всё сходится к середине июня.

— А если раньше?

— Раньше — маловероятно. Сталин не торопится. Он методичен. Каждая его операция за последний год спланирована с запасом: по снарядам, по людям, по времени. Он не ударит, пока не будет уверен. В этом его сила и его уязвимость: пока он готовится, у нас есть окно.

— Насколько широкое?

— Три недели. Если решение о переброске дивизий из Кента будет принято в ближайшие четыре-пять дней, они успеют занять позиции у Кривого Рога до русского удара. Если позже — не успеют.

Взгляд прошёл от Гальдера к Шахту.

— Спасибо. Жду вас обоих завтра в девять утра. К девяти я приму решение.

Гальдер и Шахт вышли. Бек остался один. Кабинет был тихий, как бывает тихо в большом здании ночью, когда секретари ушли и остался только часовой в коридоре. Настольная лампа освещала стол, три папки и гравюру на стене: Рейнская долина, виноградники, речная излучина. Мирный пейзаж мирного века.

Бек сел, положил руки на стол и посмотрел на папки. Серая — Никополь, потерянный по плану. Зелёная — Кент, удерживаемый на пределе. Пустая — цифры Шахта, которые только что легли на стол и сделали его тяжелее любых других бумаг в этом кабинете.

Два варианта. Оба проигрышные. Разница только в том, что именно проиграть и когда. Снять дивизии с Кента — значит через полгода отдать Англию, и с ней последний рычаг давления на Запад. Оставить Кент как есть — значит через полгода получить танки с бронёй из мягкого железа и солдат, которые будут гореть в этих танках, зная, что бронёй их не защитили.

Гальдер сказал: «Три недели. Если решение будет принято в ближайшие четыре-пять дней, дивизии успеют.» Четыре-пять дней. Но Бек попросил ночь. Одну ночь, чтобы не принять решение в усталости и не жалеть о нём потом. Шапошников, русский начальник штаба, кажется, говорил что-то подобное — Бек читал его книгу «Мозг армии» ещё до войны, в тридцатых, и запомнил одну мысль: решение, принятое вечером, утром выглядит иначе. Утром — яснее.