Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 35

На выходе из расположения стоял часовой, рядовой Кириллов, восемнадцати лет, из Тамбова. Яков знал его — знал всех в полку, потому что девять месяцев без дела дают время узнать каждого.

— Товарищ капитан, машина подана.

Полуторка стояла с заведённым мотором. За рулём — ефрейтор из автороты.

Яков забросил вещмешок в кузов, чемодан взял с собой в кабину. Сел. Закрыл дверь.

Полуторка тронулась. Землянки, капониры, орудия под маскировочными сетями поплыли назад. У крайнего капонира стоял расчёт первого орудия первой батареи и смотрел. Наводчик Филатов поднял руку. Яков поднял в ответ.

Дорога на Воронеж шла через поле, мимо сгоревшей деревни, от которой остались три печные трубы и колодезный журавль. Снег вокруг труб был серый от золы. Деревня сгорела в июле сорок второго, и с тех пор никто её не отстраивал, потому что строить было некому.

В Воронеже Яков сел на поезд до Москвы. Из Москвы — пересадка на Петрозаводск. Трое суток пути.

В вагоне было восемь офицеров: пять пехотных, артиллерист, сапёр и военврач. Все ехали на Карельский, все на переформирование. Разговоры были обычные: куда ставят, какие орудия, что слышно. Артиллерист, капитан Белозёров, оказался знакомым — учились в одной школе, хотя в разные годы. Белозёров ехал принимать дивизион в том же полку.

— Значит, соседями будем, — сказал Белозёров.

— Выходит, так.

— Ты откуда сейчас?

— Сто двенадцатый, Воронеж.

— Долго там?

— Девять месяцев.

Белозёров кивнул и больше не спросил. Он был из тех, кто понимает паузу.

Ночью Яков лежал на верхней полке и не спал. Вагон качался, колёса стучали, за окном шла темнота, иногда прерываемая фонарём на полустанке. Он думал о втором января. О чае на даче, о том, как отец стоял у окна и впервые за всю жизнь объяснял, а не распоряжался. О том, как сам сказал «Никополь не возьмём в лоб», а отец ответил: «Весной посмотрим». Тогда это звучало как отговорка. Теперь, с приказом в кармане гимнастёрки, звучало иначе. «Посмотрим» означало: уже решил.

Поезд шёл на север. За окном было темно. Фонарь на полустанке мелькнул и погас.

Двадцать девятого января, в семь вечера, Волков сидел в кремлёвском кабинете и читал доклад Василевского. Четырнадцать страниц, три варианта применения пятнадцати дивизий с Карельского: юг, центр, комбинированный. Василевский рекомендовал комбинированный: девять дивизий на Никополь, шесть на Двину. Эшелонная ёмкость позволяла начать переброску восьмого февраля. Никополь — начало марта. Двина — конец марта, начало апреля.

На столе стоял чай в подстаканнике, без сахара. Рядом — блокнот с записями за день. Пять пунктов: «Василевский — комб. вариант, утвердить». «Майский — встреча с Криппсом 25.01, одиннадцать пунктов переданы, ответ 1–2 февраля». «Коллонтай — комиссия в Хельсинки с 3 февраля, Ундéн подтвердил». «Курчатов — графит 12 из 40, задержка на электродах, срок не сдвигается». И пятый, без текста, только дата: «1945».

В семь двадцать вошёл Молотов. Без вызова — по вечерней договорённости.

— Читали Василевского?

— Читал. Комбинированный. Утвердить.

Молотов сел. Снял пенсне, протёр. Надел.

— По Англии. Майский передал: Криппс принял одиннадцать пунктов, девятый снят без возражений. Просит неделю на согласование внутри группы. Ожидаемый ответ — первое-второе февраля. От себя Майский добавляет, что обстановка ухудшается. Парламент заседает через день. Оппозиция готовит вотум недоверия Черчиллю, ориентировочно в середине февраля. Если Черчилль проиграет голосование, новый кабинет начнёт переговоры с Беком.

— В течение?

— Месяца. Может быстрее.

Волков отодвинул доклад. Взял стакан, отпил. Чай остыл.

— Давайте подумаем дальше. Черчилль проигрывает. Новый премьер идёт к Беку. Бек потребует признание плацдарма, демилитаризацию южного побережья, вывод флота из пролива. Англия примет, потому что выбора не будет. Через три-четыре месяца Бек контролирует Ла-Манш, английские порты и промышленность. Формально — суверенитет. Фактически — протекторат.

— Это вероятный сценарий, но не единственный, — сказал Молотов. — Черчилль может удержать голосование. Или удержит, но с условием — пригласит в кабинет людей из группы Криппса, и тогда сделка с нами получит официальный статус. Тогда Англия продержится. Может быть, не выиграет, но продержится.

— Может. Но я считаю, что не продержится. Сассекс расширяется. Ракеты бьют. Флот выбит. Тангмер восстановлен, но южная авиация потеряла треть машин за три недели. У них нет ни резервов, ни времени, ни Америки. Радар, который мы получим от Криппса, поможет нам, но им не поможет ничего.

— И что мы делаем?

— Мы делаем то, что делаем. Берём Никополь, прорываем Двину, получаем радар, строим ПВО. И готовимся к тому, что через полгода-год останемся с Беком один на один.

Молотов снял пенсне снова.

— Один на один — это хуже, чем сейчас. Пока Бек воюет на два фронта, у нас преимущество. Когда Англия выйдет из войны — весь вермахт развернётся на восток.

— Не весь. Ему нужно будет держать оккупационные силы на западе, гарнизоны в Норвегии, флот в Атлантике. Но в основном — да. Через двенадцать-восемнадцать месяцев после падения Англии Бек будет готов к наступлению на востоке. У нас есть эти двенадцать-восемнадцать месяцев. Плюс то, чего у него нет и не будет.

— Что именно?

— Курчатов. Через два месяца он запустит реактор. Цепная реакция. Это научный результат, но за ним стоит оружие. Одна бомба — один город. Не квартал, не завод. Город целиком. Курчатов считает, что от реактора до бомбы — два, максимум три года. Сорок пятый — сорок шестой.

Молотов молчал. Долго — секунд десять.

— У немцев есть аналогичная программа. Гейзенберг.

— Гейзенберг работает семь лет и не запустил реактор. Мы запустим через два месяца. Бек может дать ему больше денег и людей, но Гейзенберг пошёл не по тому пути — тяжёлая вода вместо графита. Это тупик. Он поймёт это через год-полтора, и тогда начнёт сначала. К тому времени у нас будет готовый заряд.

— Рузвельт?

— Рузвельт воюет с Японией. У него нет ни урана, ни программы. Физики есть, но они не собраны. Если Англия падёт, часть английских учёных уедет в Америку, и тогда Рузвельт начнёт. Но он начнёт в сорок четвёртом, а мы начали в сороковом.

Молотов надел пенсне.

— Значит, радар от Криппса — это не помощь Англии.

— Радар от Криппса — это наша ПВО. Англии он не поможет, и мы оба это понимаем. Криппс тоже понимает, но рассчитывает, что обмен информацией перерастёт в военный союз. Не перерастёт. Мы возьмём радар, дадим ракетные данные, и на этом закроем.

— А если Криппс предложит больше? Военное сотрудничество, совместные операции?

— Тогда обсудим. Но инициативы не проявляем. Англия — буфер между нами и Беком. Чем дольше этот буфер стоит, тем больше времени у Курчатова. Помогать Англии выиграть нам не нужно. Нам нужно, чтобы она проигрывала медленно.

Молотов встал. Прошёл к двери. Остановился.

— Иосиф Виссарионович. Если в сорок пятом у нас будет это оружие и мы его применим — Бек предложит мир в тот же день.

— В тот же день.

— И мир этот будет на наших условиях.

— На наших.

— А если не применим?

— Применим.

Молотов вышел.

Волков остался один. Блокнот лежал открытым. Пять пунктов, пять направлений, и все сходились к одной дате. Он взял карандаш и дописал рядом с «1945» одно слово: «Успеть.»

Глава 20

Эшелон

Состав встал на станции Синельниково двадцатого февраля в шесть утра, на запасной путь номер четыре, после того как из Москвы шёл одиннадцать суток с тремя крупными задержками — под Бологое, под Калугой, под Конотопом, — и тремя десятками мелких, которые в журнал начальник эшелона уже не записывал, потому что записывать каждую означало бы превратить журнал в перечень мест, где состав не двигался. Паровоз серии «Эм», с заклёпанной заплатой на котле, остановился у водяной колонки, и водогрейщик, заспанный, в ватнике поверх формы, потянул рычаг, и вода пошла в тендер с тем же звуком, с каким она шла все восемьсот сорок две предыдущие станции в его жизни. Капитан Джугашвили стоял в тамбуре первого классного вагона — единственного классного, остальные восемь были теплушки и семь — открытые платформы с накрытыми брезентом орудиями, — и смотрел, как над станцией поднимается рассвет, не розовый, а сероватый, с прозеленью, какой бывает в феврале в степи, когда солнце ещё не пробило слой высокой облачности и весь свет идёт рассеянным, без направлений.