Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 32

В кабинете уже горела настольная лампа: её включили, пока он был во дворе, и в кабинете стояло то освещение, при котором Сталин обычно работал по вечерам, жёлтый круг на столе, остальное в полутени. Пахло книгой и табаком. Табак был старый, прошлогодний, из трубки, которую он уже не курил месяца три, но запах в стенах остался, и иногда казалось, что и в самом воздухе. На столе лежала стопка газет, приготовленная утром Поскрёбышевым: «Правда» за двадцать третье, «Известия», «Красная звезда», плюс отдельным листом перевод итоговой коммюнике из Хельсинки. Перевод он уже читал в кремлёвской канцелярии днём; коммюнике было ровное, парламентское, и Маннергейм в нём не упоминался лично. Газеты сегодня брать с собой к дивану он не собирался.

На углу стола, под газетами, лежал дачный блокнот. В Кремле Сталин записывал в папки, здесь — карандашом, без полей, без нумерации. Он отодвинул газеты, раскрыл блокнот. Последняя запись была от прошлой субботы, шестнадцатого: «Молотову — по Криппсу ответ через Майского. Не раньше 24-го». Ниже, мельче, другим карандашом: «Василевскому — варианты по 15 дивизиям. Юг или центр. К 28-му». Волков перечитал, закрыл блокнот, положил обратно, под газеты.

Подошёл к полке с книгами. Полка была длинная, заставленная не по системе, а по тому, как Сталин ставил книги обратно после чтения, и поэтому на ней рядом стояли Гёте на немецком, Чехов в трёхтомнике издания девятьсот пятого, военный устав армии тысяча восемьсот девяносто шестого года, тонкая книжечка Бунина и какой-то затёртый том Толстого без обложки, который он уже не помнил, откуда взял.

Он снял Бунина с полки, «Антоновские яблоки». Книжка была потрёпанная, и страницы при открытии шелестели иначе, чем у новых книг, суше и тоньше, как шелестит сухой лист на ветке в октябре. Открыл наугад. Попал на третью главу, ту, где осень уже поздняя, сад облетел, и старики-помещики выезжают на охоту. Псы, лошади, мелкопоместный сосед Арсений Семёныч, чей дом пахнет яблоками и красками. Бунин описывал этот дом так, будто сам в нём стоял: прохладные сени, чучело волка в прихожей, запах антоновки из погреба, тот запах, который держится до декабря, а в январе уже только угадывается по памяти, потому что яблоки давно съедены, а от них осталась только тень на стенках ящика.

Волков читал стоя, у полки, чуть наклонив книгу к лампе. Бунин писал о мире, в котором Волков не жил. Не мог жить: ни сержант из будущего, ни тот, в чьём теле он провёл уже много времени. Но запах яблок он знал. У соседей во дворе стояла антоновка, старая, кривая, с одной подпоркой, и осенью яблоки падали на землю с тем глухим стуком, по которому можно было считать дни: пока стучат — сентябрь, перестали — октябрь. Он читал Бунина и слышал этот стук, и это было странно, потому что стук принадлежал человеку, которого уже не было, и двору, которого, может быть, тоже не было, — а слышал его кто-то третий, в чужом теле, в Кунцеве, в сорок третьем, после дня, в который одна война закончилась, а другая — нет.

Закрыл книгу. Поставил обратно, не закладывая.

Подошёл к окну. За окном лес стоял неподвижно, сосны были чёрные на сером небе, и снег лежал между ними широкими полосами, отделяя одно дерево от другого, как будто каждой сосне отвели её собственный надел. Где-то поодаль за деревьями ходили охранники. Сталин знал, что они ходят; видеть их через окно было нельзя.

Завтра — воскресенье. Поскрёбышев позвонит в восемь, если будет что-нибудь из Стокгольма или Лондона. В понедельник — двадцать пятое, и Майский в Лондоне уже будет разговаривать с Криппсом: ответ положительный, кроме девятого пункта. Криппс получит одиннадцать из двенадцати и будет думать, что выиграл. В каком-то смысле — так и есть: CV-7 стоит того, что Москва отдаёт. Но то, что Москва получает, радар для ночных истребителей, стоит больше, и Криппс это знает, и Молотов это знает, и единственный вопрос: успеет ли Иоффе с командой запустить производство до весны.

На углу стола стоял внутренний телефон с прямой связью на Кремль, четыре цифры на диске, без кода. Сталин постоял рядом со столом, посмотрел на телефон. Потом отошёл, не сняв трубки. Прошёл к дивану, который стоял в углу кабинета, длинный, продавленный посередине, потому что на нём спали много лет подряд. Сел, снял сапоги, поставил их под диван, лёг на спину и накрылся пледом, старым, серым, которого прислуга никогда не меняла, потому что он велел не менять.

Лежал с открытыми глазами. На потолке была трещина, тонкая, шла от люстры наискось к стене; он знал эту трещину уже несколько лет, и иногда смотрел на неё перед сном, иногда нет. Сегодня смотрел. Трещина не менялась: ни длиннее, ни шире. Как карта, на которой фронт встал.

Закрыл глаза. Антоновка упала — глухо, далеко. Сентябрь или октябрь. Там или здесь. Потом тишина.

Глава 18

Пролив

Эсминец «Лиддесдейл» вышел из Ньюхейвена в двадцать три сорок, в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое января. За ним, на дистанции в четыре кабельтовых, шёл «Блэнкни». «Лиддесдейл» — тип «Хант», третья серия: тысяча семьдесят тонн, четыре четырёхдюймовки, два торпедных аппарата, двадцать семь узлов полным ходом. «Блэнкни» — первая серия, попроще: четыре орудия, торпед нет. На «Лиддесдейле» сто семьдесят человек, на «Блэнкни» сто сорок два.

Командир патрульной группы лейтенант-коммандер Маршалл стоял на мостике «Лиддесдейла», левее нактоуза, и смотрел на выходной створ. Канал у входа в порт был неосвещён; справа чернел мол, за молом шло открытое море. Ветер юго-западный, три-четыре балла. Небо закрыто полностью: ни звёзд, ни луны, ни линии горизонта. Около нуля; на релингах к утру будет наледь.

Маршалл командовал «Лиддесдейлом» третий месяц. До этого — помощник на «Бруке» в Атлантике, потом месяц в госпитале Хасларе после того, как «Брук» получил торпеду и лишился кормы. Шрам на левой руке от локтя до запястья: осколок каминга, когда волна ударила в пробоину. Руку зашили в Хасларе, пальцы работали, но в холод кожа под шрамом немела, и Маршалл носил перчатку только на правой, а левую держал в кармане бушлата. Ему было тридцать четыре года.

Задание на эту ночь пришло из штаба в Портсмуте в девятнадцать ноль-ноль шифровкой. Разведка зафиксировала формирование немецкого каботажного конвоя в Булони: шесть-восемь самоходных десантных барж, два-три шнелльбота охранения, выход в двадцать один — двадцать два часа. Курс на вест-зюйд-вест, к плацдарму у Гастингса. Ожидаемое время подхода к точке разгрузки: около семи утра, с отливом. Задача патруля — перехват в средней части пролива и уничтожение транспортов. Возвращение до рассвета.

До рассвета. Это было главное слово в приказе. На рассвете из Абвиля и Кана поднималась авиация: «юнкерсы», «фокке-вульфы», а с декабря — «дорнье» с планирующими бомбами, против которых не было приёма. После рассвета корабли в проливе становились мишенями. Патрули ходили ночью и возвращались затемно. Кто не возвращался, тот оставался в проливе.

Маршалл прошёл на правое крыло мостика. Ньюхейвен уходил за корму; впереди лежало море, чёрное и пустое. Внизу, в боевой рубке, работал метровый радар, антенна на мачте вращалась с периодом в четыре секунды. Радарист первого класса Кэмпбелл сидел перед экраном: зернистое свечение, береговая линия слева, больше ничего. Радар видел надводную цель размером с эсминец на десяти-двенадцати милях. Баржу — на шести-семи. Самолёт на высоте тысяча футов — на четырёх-пяти. Самолёт ниже двухсот футов не видел вообще.

Об этом не говорили.

В ноль тридцать прошли траверз Сифорда. Скалы Севен-Систерз угадывались слева по белёсой полосе у основания: мел отражал даже тот свет, которого не было. Дальше берег уходил к Бичи-Хед, и за Бичи-Хед начинался участок, который в штабе называли «зоной»: от маяка до Данджнесса, тридцать миль побережья, из которых двадцать были немецкими.

Маршалл спустился в рубку. Штурман Хеншоу стоял у прокладочного стола с циркулем.