Переломный год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 1

Пробуждение 10. Переломный год.

Глава 1

Аргумент

На остров Лавенсаари Королёв приехал двадцать второго октября, ночью, на тральщике, который шёл от Кронштадта без огней, по фарватеру, размеченному вешками, через минные поля, которые за два года войны обе стороны набросали в Финский залив с таким усердием, что ни один капитан уже не знал точно, где свои, а где чужие. Тральщик был старый, типа «Фугас», с облезшей краской и с моторами, которые на малом ходу стучали так, что командир каждый раз морщился и говорил рулевому: «Тише», хотя рулевой управлял рулём, а не моторами, и тише не мог.

Три ящика с изделиями стояли на палубе, притянутые тросами к кнехтам, и каждый ящик был длиной шесть метров и шириной полтора, и что в них, не знал никто из экипажа. Матросы, таскавшие ящики по сходням в Кронштадте, думали: авиабомбы. Старший лейтенант, командовавший тральщиком, думал: торпеды для подводных лодок. Боцман не думал ничего, пока не увидел, как Глушко, приехавший с Королёвым, натянул респиратор и стал заправлять что-то из оплетённой стеклянной бутыли с надписью «Осторожно, кислота», и тогда боцман посмотрел на Королёва так, как смотрят люди, которые предпочитают не знать, но уже знают, и ничего не спросил.

Глушко заправлял на палубе. Кислоту нельзя было везти в баках изделий: на волне плескало, она разъедала уплотнители, и к месту пуска изделие пришло бы с пустым баком и мокрой палубой. Заправка шла на месте, перед пуском, и заправлял Глушко сам: доверить азотную кислоту тому, кто не провёл с ней шесть лет, было нельзя. Кислота воняла. Кислота жгла. Кислота делала с кожей рук то, чего не делает ни один враг: руки Глушко были в ожогах — тех же, что и всегда.

Остров был маленький, каменистый, с редким сосновым лесом, с гарнизоном морской пехоты в сорок человек и с батареей стотридцатимиллиметровых орудий, которая стояла на восточном берегу и с сорокового года смотрела в сторону Финляндии. Гарнизон за два года привык ко всему, включая обстрелы финских батарей с северного берега залива, и когда на западный мыс приехали четверо гражданских с ящиками и стеклянными бутылями в оплётке, командир гарнизона, капитан-лейтенант Федотов, получил из штаба флота шифровку в три слова: «Содействовать. Не спрашивать.» Федотов содействовал. Не спрашивал. Выделил двадцать сапёров, палатку, полевой телефон и сказал: «Если нужно что-то ещё — скажите, чего нет, и объясните, как без этого обойтись, потому что на острове нет ничего, кроме камней, снарядов и тоски.»

Площадку для пусковых рам выбрал Иванцов, инженер по баллистике, третий в группе Королёва: северо-западный мыс, открытый в сторону моря, с твёрдым скальным грунтом, годным под бетон. Сапёры залили три фундамента за трое суток, и бетон ещё не набрал полную прочность, но набрал достаточную: Глушко считал нагрузки вечерами, при свете керосиновой лампы, на листах бумаги, которые к утру покрывались цифрами и кислотными пятнами от его пальцев. Рамы собрали за ночь: стальные, сварные, длиной двенадцать метров каждая, с углом возвышения одиннадцать градусов, выставленным по теодолиту. Три рамы в ряд, с интервалом пятнадцать метров. На каждой стояло изделие.

Королёв не называл их ракетами: слово «ракета» в армии означало сигнальную ракету, путаница возникала каждый раз, и объяснять он устал. Официально это было «изделие 212»: крылатая, с жидкостным двигателем конструкции Глушко, фюзеляж сигарообразный, пять метров сорок, крылья короткие, скошенные назад, хвост крестовидный. Вес тысяча сто килограммов, из них четыреста килограммов боевая часть: тротил и стальные осколки. Двигатель однокамерный, тяга восемьсот килограммов, работает шестнадцать минут на керосине и азотной кислоте. Дальность по паспорту двести десять километров, по испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, в зависимости от ветра, температуры и настроения топливных клапанов, которые в холод капризничали.

Завод в Химках собрал за четыре месяца шесть штук. Три ушли на испытания в подмосковный лес: два долетели до расчётной точки и легли в пределах трёх километров от цели, третье потеряло курс на пятой минуте и упало в лес, оставив воронку и облако оранжевого дыма, которое висело над поляной полчаса и пахло так, что поисковая группа надела противогазы. Два из трёх. Иванцов считал: вероятность попадания хотя бы одного из трёх в цель размером два на три километра составляла девяносто четыре процента. До Хельсинки от Лавенсаари сто пятьдесят пять километров по прямой. Когда Королёву в Москве сказали «порт», он ответил: «Попадём.»

Двадцать пятого октября, к вечеру, всё было готово: изделия на рамах, баки заправлены, автопилоты выставлены на азимут триста двенадцать градусов. Этот азимут Иванцов проверил трижды: ошибка в один градус на ста пятидесяти пяти километрах давала отклонение почти в три километра, а три километра отделяли порт от жилого квартала. Иванцов эту разницу понимал и проверял. Королёв не торопил: торопить баллистика значит промахнуться.

Пуск был назначен на четыре тридцать двадцать шестого октября. Ещё темно, рассвет в шесть. Приказ: до рассвета. Чей приказ, Королёв знал, но двадцати шести людям на острове знать не нужно было, и Королёв не говорил, и никто не спрашивал.

В четыре часа утра он стоял у первой рамы. Туман, ветер с залива, волна бьёт в камни. Глушко подошёл от второй рамы, вытирая руки ветошью, которая тут же пожелтела.

— Все три готовы. Давление, клапаны, автопилоты — всё проверено.

— Готовность.

Двадцать шесть человек заняли позиции: по четверо у каждой рамы, остальные за скалой, в ста метрах. Королёв остался у первой.

— Первое изделие. Зажигание.

Техник повернул рукоятку на пульте: фанерном ящике с тремя тумблерами и одной кнопкой, который Глушко собрал за вечер в палатке. Щелчок. Гул, низкий, нарастающий, и из-под хвоста изделия ударило пламя, жёлтое, с синим основанием, отражатель рамы начал краснеть, гул перешёл в рёв, не похожий ни на артиллерию, ни на авиацию, ни на танк. Новый звук. Первый на этой войне.

— Пуск.

Замки отпустили. Изделие двинулось по раме, набрало скорость и сорвалось с края, и оранжевая точка двигателя ушла в темноту над заливом, через пять секунд растворившись в тумане. Второе ушло через две минуты. Третье ещё через две. В четыре тридцать шесть все три были в воздухе, и на площадке вернулась тишина, и в ней было слышно, как волна бьёт в камни и как ветер гудит в пустых направляющих, которые минуту назад держали тысячу сто килограммов железа и огня, а теперь не держали ничего.

Королёв сел на камень у края площадки. Глушко сел рядом. Иванцов стоял, смотрел на часы: четыре тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. При средней скорости шестьсот двадцать километров в час первое изделие достигнет цели в четыре сорок два, плюс-минус полторы минуты. Темнота. Туман. Сто пятьдесят пять километров воздуха, через который летели три машины, и каждая держалась на гироскопе и на пятнадцати минутах керосинового огня; если гироскоп сбоил или огонь гас раньше, изделие падало в залив, и на воде оставался только круг пены.

В четыре сорок ничего. В четыре сорок пять ничего. В четыре пятьдесят ничего. Иванцов стоял и смотрел на часы, и пальцы левой руки перебирали пуговицу на кармане, как перебирают чётки. Глушко сидел неподвижно. Королёв смотрел в темноту, хотя смотреть было не на что. Сто пятьдесят пять километров, туман, кривизна земли; отсюда не видно ничего, даже если весь Хельсинки вспыхнет как костёр.

В пять ноль три радист выбежал из палатки связи, подбежал к площадке. В руке у него был листок. Он протянул его Королёву, и Королёв прочитал при свете фонарика, который Иванцов зажёг, прикрывая ладонью.

Перехват. Финская аварийная частота, открытым текстом. «Хельсинки. Взрывы в районе порта. Причал четыре разрушен. Пожар. Взрыв на территории базы Катаянокка. Взрыв в жилом квартале Сёрняйнен. Запрос скорой помощи и пожарных расчётов.»