Другое Я (ЛП) - Тилье Франк - Страница 35

— Хорошо. Я закрою эту гребаную дверь и буду ждать прямо за ней два часа. Если ты не назовёшь мне имя, я уйду и оставлю тебя здесь умирать.

— Вы не оставите меня умирать. Вы не посмеете.

— Это ещё посмотрим…

Он закрыл дверь и повернул ручку замка, погрузив комнату в темноту. Четыре секунды спустя он услышал удары по створке и крики ярости. Через несколько минут крики стихли. Вик сел там, прислонившись спиной к перегородке, прижав платок к носу, но женщина не сдалась, потому что была из того дерева, которое выдерживает самые суровые испытания. Спустя два бесконечных часа он встал.

— Пойду я. Выкладывай, черт возьми!

Ничего. Он отодвинул мебель от камеры и развернулся, оставив её в темноте. Он услышал, как она в последний раз закричала. Чтобы набраться смелости уйти, он подумал о Меропе.

Снаружи отдаленные деревенские колокола звонили весёлой мелодией. Возможно, там отмечали одну из первых весенних свадеб. Под эти звуки Вик вскочил в машину и рванул прочь на полной скорости.

30

Мальчик сжимал руку отца крепче, чем обычно. Погода была приятной для конца апрельского дня: солнечные лучи озаряли молодые листья на деревьях. Под дуновением легкого ветерка на серых камнях танцевали мимолетные узоры.

— Еще далеко, папа?

— Нет, мой малыш, — ответил Вадим. — Это сразу за поворотом, вон там.

Вадим впервые привел его на кладбище, и взгляд Томаса блуждал от одной аллеи к другой, с любопытством впиваясь во всё вокруг. Могилы выстраивались в ряд, словно молчаливые стражи: одни были украшены свежими цветами, другие — давно забыты. Он никогда не мог себе представить, что смерть может напоминать такой сад.

Наконец они остановились перед светлым, почти белым камнем. Томас отпустил руку отца и осторожно подошёл ближе. Там было выгравировано имя его матери золотыми буквами, сверкающими в свете. - Элизабет Лагранж, 1980–2016.

— Как она нас видит? — спросил мальчик.

— Она видит тебя, когда ты думаешь о ней. Не своими глазами, а всей той любовью, которую она оставила в тебе. Понимаешь?

Томас кивнул. Наверное, он понял лишь наполовину, зато прочувствовал полностью.

— Мама тебе больше не любила?

Вадим присел рядом с ним. Резким движением он отбросил камешки, завалившиеся на надгробие.

— Скажем так, она уже не любила меня так, как раньше. Знаешь, иногда взрослые не могут больше жить вместе, и им нужно разойтись, чтобы и дальше быть счастливыми. Самое главное — это то, что она любила тебя, как и раньше, так же сильно. Это то, что никогда не изменится.

С этими словами он взял его за обе руки.

— Может, ты и не помнишь, но есть одна штука, которую твоя мама обожала делать с тобой, когда ты был совсем маленьким. Она клала свои руки на твои, вот так, а потом мягко, очень мягко сжимала их, потому что у неё была настоящая сила в пальцах. Твои ручки тогда полностью исчезали в её кулачках, и вы оба смеялись. Думаю, она и сейчас, наверное, смеётся, глядя, как мы делаем то же самое… Если ты прислушаешься, то, наверное, услышишь её.

Ребёнок уставился на могилу, его большие голубые глаза сияли.

— Я ничего не слышу.

Вадим выпрямился и указал на водоразборную колонку в конце аллеи.

— Попробуем в другой раз, ничего страшного. Давай, надо немного прибраться, прежде чем положить букет и твой подарок. Наполнишь бутылку из крана вон там? Будь осторожен, чтобы не облить себя.

Мальчик с полной самоотдачей приступил к делу. Вадим как мог подготовил его к этому визиту, к этой холодной встрече лицом к лицу с пустотой. Ему же ещё не было и семи лет, чёрт возьми, ни одному ребёнку не пришлось бы поздравлять маму с днём рождения таким образом. Его взгляд устремился на гранитные стены, расположенные за кладбищем. Он уже не мог смотреть на них. Они убили его бывшую жену. В те времена, когда он и Элизабет были женаты, она часто упрекала его в опасности его работы. - Однажды в эту дверь постучат, чтобы сообщить мне о трагедии. - Она оказалась права. В дверь действительно позвонили, только открыл её он сам. Судьба жестоко перераспределила карты.

Он убрал старые глиняные горшки, после чего собрал листья и ветки, не выдержавшие зимы. Теперь наступали лучшие дни. Однако для Вадима они оставались мрачными. Эта женщина все еще была где-то рядом, словно ожог в глубине его живота. К тому же с момента их болезненного развода он так и не смог полюбить ни одну другую. Да и жизнь малыша была такой тяжёлой: он разрывался между няней, школой и отцом, поглощённым работой. И зачем всё это? Чтобы закончить здесь, между четырьмя досками?

— Убирай сам, — сказал он Томасу, который вернулся. — Налей воду на следы от горшков, а потом протри скребком.

Пока Томас усердно трудился, Вадим с нежностью наблюдал за ним. Его сын унаследовал от матери деликатность, тот уникальный способ, которым она заботилась о вещах и людях. Её конек заключался в том, чтобы заботиться о других. Помогать им почувствовать себя лучше, восстановиться физически и морально. Их работа, безусловно, также сыграли свою роль в их расставании. До того как они решили развестись, они почти не виделись.

Он поставил красные розы в вазу. Элизабет сегодня исполнилось бы тридцать семь лет. Его сын достал маленького оловянного солдатика, которого он вытащил из своей коллекции, и свой рисунок. На нём был изображён семейный портрет: трое улыбающихся человечков под большим жёлтым солнцем. Его мать на рисунке была с ангельскими крыльями. Его отец, с огромными ушами.

— Думаешь, ей это понравится? — прошептал он.

— Я в этом уверен. Прижми его своим солдатиком, чтобы он не улетел…

Томас поискал лучшее место. Когда он закончил всё расставлять, поднял глаза и с удивлением воскликнул:

— Вик!

Вик стоял в нескольких метрах от них с букетом гвоздик в руке. Он провел пальцами по волосам мальчика, прижавшегося к нему. Вадим не шелохнулся. Он дружески поздоровался с ним и попросил сына отнести пустую бутылку с водой к крану, а затем с беспокойством оглядел своего коллегу: пыль на его одежде, следы крови на воротнике куртки и опухший нос… Вик проигнорировал его пристальный взгляд и положил цветы на могилу.

— Спасибо, что пришел, — сказал Вадим. — Ты не был обязан.

— Я знаю.

— У тебя ужасный вид. Что ты натворил?

— МаммаМ опять вытворял свои фокусы. Он всё время висит у меня на хвосте. Из-за него я чуть не разбил себе лицо на лестнице в подвал.

— Не ври, пожалуйста. Во что ты там вляпался?

Вик сморщил нос в гримасе. Ничего не было сломано, но боль была просто невыносимой. Он уставился на мемориальную доску.

— Помнишь, как однажды наши жены захотели устроить барбекю вместо нас?

— Вик…

— Мы были дома, Томас ещё не родился. Мы развлеклись, поменяв все роли на один вечер, включая профессии. Они были копами, ты стал психиатром, а я — банкиром…

Вадим засунул руки в карманы.

— Одно из самых катастрофических барбекю в истории человечества, — подхватил он. — Был такой взрыв пламени, что чуть не сгорела маркиза на террасе. Твоя жена махала решеткой, как одержимая, а моя поливала угли из лейки…

Вик кивнул.

— Когда мы наконец смогли съесть то, что отдаленно напоминало колбаски, мы по очереди рассказали, как у каждого прошел день. Я начал первым, рассказал пару глупостей про банк, которые всех рассмешили. Натали подхватила тему, от души подшутила над нами, завершив свой рассказ историей о своих пятничных раклетах в бригаде. А потом настала очередь Элизабет. Она сказала: - Мой день? Возможно, он был насыщенным или болезненным, возможно, это был худший день в моей жизни или самый счастливый, но вы этого не узнаете, потому что я оставлю его при себе. Как и все остальные. - После этого она задала тебе вопрос. Ты это помнишь?

Вадим бросил взгляд на своего сына, который медленно возвращался, привлеченный различными могилами.

— Она спросила меня, больно ли быть хранителем чужих страданий.