Батя одного хулигана (СИ) - Амурская Алёна - Страница 23

Гаранин глухо застонал. Его свободная рука легла мне на талию, сминая ткань платья, и собственнически прижала меня к себе, стирая все границы между начальником и подчиненной. Весь мир сузился до вкуса его губ, запаха его кожи и сумасшедшего стука двух сердец в полной темноте...

И тут реальность решила напомнить о себе самым безжалостным образом.

Где-то совсем рядом, буквально на пролет ниже, за тяжелой металлической дверью раздался резкий, лязгающий грохот оцинкованного ведра. Затем скрипнула отжимаемая швабра, и гулким эхом разнеслись тяжелые шаркающие шаги технички. А следом за этим тишину лестничной клетки разорвал пронзительный треск рации дежурного охранника, делающего обход.

- Первый этаж чисто, иду на второй, - прохрипел динамик.

Этот звук подействовал на меня, как ушат ледяной воды. Эйфория мгновенно испарилась, уступив место тихому ужасу.

С отчаянной силой я резко уперлась дрожащими ладонями в твердую грудь Гаранина, разрывая поцелуй и отталкивая его от себя. Мое сердце билось так, что готово было проломить ребра.

Господи! Если нас сейчас увидят... Скандал, слухи, позор, увольнение!

- Камеры… охранник… - задыхаясь, испуганно зашептала я, вжимаясь в стену, словно надеялась слиться с бетоном. - Вы с ума сошли? Мы же в школе!

Гаранин замер.

В полутьме я видела, как он на секунду прикрыл глаза. Его грудь тяжело и неровно вздымалась под моими ладонями. Мышцы под рубашкой были напряжены до предела, словно натянутые стальные тросы. Было физически видно, как в нем прямо сейчас идет жесточайшая борьба. Дикое мужское желание - послать к черту весь этот устав, охранников, свидетелей и закончить начатое, - боролось с инстинктом руководителя.

Но директор в нем все-таки взял верх.

С мучительным усилием он заставил себя разжать пальцы на моей талии и сделал медленный глубокий вдох. А потом отступил на шаг назад, спасительно увеличивая дистанцию между нами. Привычным, почти автоматическим жестом, который я видела десятки раз на совещаниях, он провел рукой по волосам, а затем поправил смятый мной воротник рубашки.

Железная броня непроницаемого холодного Евгения Александровича со скрежетом возвращалась на место, но его глаза в темноте всё еще выдавали бурю. Они блестели, как у голодного волка, которого силой оторвали от добычи.

Не говоря ни слова, он грациозно наклонился и поднял с бетонного пола мою брошенную сумку.

- Вы сводите меня с ума, Лина, - глухо, с откровенно злой иронией на самого себя произнес он, глядя мне прямо в глаза. - Начисто лишаете рассудка.

Он шагнул ближе, вкладывая ручки сумки в мои все еще трясущиеся пальцы. На его губах вдруг появилась хищная усмешка, от которой у меня подкосились колени.

- Ладно... летите, пока я не помял ваши белые крылышки, ангелочек.

Прежде чем я успела осознать смысл его слов, Гаранин перешел в режим тактического командования. Чтобы обезопасить меня и дать возможность уйти незамеченной, он решил принять удар на себя. Первым вышел из спасительной слепой зоны и намеренно громко зашагал по лестничной площадке, привлекая к себе внимание поднимающихся снизу людей.

- Елена Васильевна! - прогудел в пролете идеально ровный, властный и абсолютно спокойный голос директора школы, в котором не было ни грамма недавней страсти. - Будьте добры, проверьте тщательно замки на втором этаже. Окна в лаборантской, кажется, были открыты. И передайте охране, чтобы проверили запасной выход.

Снизу донеслось суетливое бормотание технички и утвердительное кряканье охранника. Гаранин стал медленно спускаться по ступеням, намеренно уводя их за собой и стягивая всё внимание на свою персону.

Я осталась стоять в полутемной нише под лестницей, вжимаясь спиной в холодную стену.

Губы горели и пульсировали от его жесткого поцелуя, ноги едва держали, а в голове билась только одна оглушительная мысль: моя спокойная размеренная жизнь закончилась безвозвратно. И я совершенно не представляла, как теперь смотреть директору в глаза.

Глава 19. Беспризорник

Глава 19. Беспризорник

Осенние каникулы пролетели как в тумане.

Целую неделю я просидела дома с Сашкой, честно стараясь быть нормальной мамой: мы гуляли, смотрели мультики, пекли шарлотку и много рисовали. Но всё это время я функционировала словно на автопилоте, потому что мыслями постоянно, просто маниакально возвращалась на ту темную лестничную клетку.

Казалось, запах терпкого мужского парфюма и крепкого кофе намертво въелся не только в мою одежду, но и под кожу. Стоило мне закрыть глаза, как я снова ощущала спиной холод шершавого бетона, а на губах - жесткий, властный, сносящий все разумные преграды поцелуй директора.

Гаранин Евгений Александрович...

Мой строгий начальник...

Человек, который должен был оставаться за железобетонной стеной субординации, но вместо этого одним рывком взял и перечеркнул все правила. Я накрутила себя до такой степени, что совершенно не представляла, как теперь смотреть ему в глаза.

И вот сегодня настал первый день второй четверти. Я шла в школу почти как на эшафот.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжелые мужские шаги, у меня непроизвольно замирало сердце. Я вздрагивала, роняла мелки и ловила себя на том, что задерживаю дыхание и пялюсь на дверь, как нашкодившая первоклашка. Я панически боялась с ним столкнуться и одновременно -ох, как же стыдно признаться самой себе! - до одури хотела увидеть его снова. Чтобы хотя бы понять, что это было.

Мимолетный срыв?

Ошибка уставшего мужчины?

Или начало чего-то, с чем я совершенно не готова справиться?

Но судьба неожиданно сжалилась над моими истрепанными нервами. Гаранина в школе не было с самого утра. Кто-то в учительской обмолвился, что он уехал в департамент образования на какое-то бесконечное совещание по итогам каникул и появится разве что к вечеру, а то и вообще завтра. Это известие позволило мне наконец-то нормально выдохнуть, расправить плечи и перестать шарахаться от каждой тени.

Уроки первого учебного дня наконец-то закончились. По расписанию у меня стояло дежурство на крыльце - нужно было проследить, чтобы отдохнувшая и гиперактивная после каникул малышня благополучно разбрелась по домам и не устроила потасовку прямо на ступеньках.

Погода стояла мерзкая. Классический столичный ноябрь во всей своей промозглой красе. В воздухе висела влажная, пробирающая до костей сырость, а пронизывающий ветер с остервенением гонял по мокрому асфальту почерневшие слипшиеся листья, швыряя их под ноги спешащим людям. Я зябко куталась в пальто, переминаясь с ноги на ногу, и механически кивала прощающимся со мной ученикам.

Школьный двор постепенно опустел, и гул детских голосов стих. И именно в этот момент относительной тишины боковым зрением я уловила какое-то странное движение за высокой чугунной оградой школы.

Там, в тени раскидистого старого тополя, почти сливаясь со стволом дерева, стояла одинокая маленькая фигура.

Я прищурилась, пытаясь рассмотреть ее сквозь прутья забора и пелену моросящего дождика, и поняла, что это подросток. Совсем худенький, лет десяти, может, одиннадцати. Он явно простоял там уже довольно долго, потому что его плечи были понуро опущены, а сам он как-то болезненно переминался с ноги на ногу, очевидно стараясь перенести вес на правую сторону, словно левая причиняла ему дискомфорт.

Первой мыслью было окликнуть его, спросить, не ждет ли он кого-то из младшеклассников. Но что-то меня остановило. Как учительница, я уже успела наметанным глазом изучить контингент нашей школы. Наши дети так не одевались и так себя не вели. На этом подростке была слишком легкая, откровенно потрепанная и застиранная осенняя куртка, которая к тому же была ему велика размера на два - рукава свисали почти до кончиков пальцев. Потертые джинсы, промокшие снизу кроссовки сомнительного качества...

Он стоял неподвижно, как нахохлившийся воробей, и неотрывно смотрел на школьные двери, словно высчитывал кого-то конкретного в потоке выходящих детей. А потом мальчишка чуть повернул голову, спасаясь от порыва ледяного ветра, и уличный свет выхватил его лицо.