Крылья по рецепту - Рамис Кира - Страница 3

Теперь мне стало понятно, почему лорд Амброс не защищал родную дочь от мачехи, почему смотрел на неё холодно, словно на досадную ошибку судьбы. Становилось ясно и то, отчего всё хозяйство — полы, стирка, сад — легло на тонкие запястья девятнадцатилетней девочки, а не на плечи сводных сестёр: первую наследницу рода без магии в этом доме держали за прислугу.

«Поздравляю, Диана Синичкина, — подумала я устало. — Ты попала в тело аристократки, без магии и приданого. С мачехой-гарпией, отцом-призраком, двумя сводными, скажем аккуратно, прелестницами и больным братом, которого лекари уже списали в расход. Никаких плюшек перемещение не завезло. Даже пирожок, судя по бульону, прогорклый».

Я невольно усмехнулась в подушку. Сарказм — он ведь тоже лекарство. Иногда единственное, которое под рукой.

Уже проваливаясь в тяжёлый, мутный сон, я в последний раз подумала о тех, кто остался на другом конце обрыва. О папе, который будет по ночам выходить на балкон и подолгу смотреть в темноту. О бабушке с её вафельным полотенцем. О дедушке, который никогда не заплачет при других. И о старшем, упрямом, но надёжном брате.

«Витя, — прошептала я беззвучно. — Будь у них за двоих, я тебя очень прошу».

За стеной тихонько кашлянул Тео.

И я, физик, прагматик и до невозможности упрямая девушка, впервые в жизни честно сказала себе: обратного пути, кажется, правда нет. А значит, придётся обустраиваться тут.

Глава 3

Сон не приходил, а пробирался сквозь меня медленно и мучительно, будто был колючим, душным, набитым соломенной трухой. Я ворочалась, сминая жёсткую простыню, и каждое движение отдавалось в боку тупой болью, словно всю ночь меня месили чьи-то грубые ладони. Проваливаясь в короткое забытьё и тут же выныривая обратно, я слушала, как дышит ночной дом. Где-то на первом этаже размеренно тикали часы, за стеной тихонько посапывал Тео, а под окном, в тёмных зарослях шиповника, выводил свою скрипучую, одинокую песнь сверчок.

Под утро, когда серый рассвет только-только начал размывать черноту за стеклом, меня накрыло липким, душным кошмаром.

Я стояла у входа в подвал. На стене подрагивал магический светильник, должно быть, единственный уцелевший в доме. Его не продали вовсе не из сентиментальности и не потому, что пожалели, а потому что кому и зачем нужна лампа, которая вместо ровного света выдаёт нервное, больное мерцание.

В подвал вёл узкий каменный проём, и за ним тонули в полумраке ступени, которые Диана Морис знала наизусть до последней трещинки. Я сделала шаг вниз, и тревога вошла холодом под диафрагму. В голове зазвучала высокая и тонкая нота, словно кто-то водил смычком по единственной струне виолончели, и струна эта натягивалась до звона, до самого предела, за которым уже только разрыв.

Скрипнуло. Но каменные ступени ведь не скрипят.

Что-то скользнуло сзади по шее, ледяное, влажное и неживое, будто прикоснулись пальцы утопленника. Я рванулась вперёд, и тут же поняла, что нога ушла в пустоту. От низкого каменного свода отразился мой собственный крик, и я полетела вниз, в гулкий колодец темноты.

Кто-то тряс меня за плечо, настойчиво и грубо, выдёргивая из липкой паутины сна. Я распахнула глаза, чувствуя, как сердце колотится в горле и перекрывает дыхание.

Надо мной склонилась незнакомая девушка. Копна золотисто-русых волос, уложенных в слишком старательные для такого раннего часа локоны, высоко вздёрнутый подбородок и тонкие губы, растянутые в брезгливой усмешке, в дорогом, идеально скроенном платье цвета морской волны, и пахло от незнакомки цветочной водой, кажется, ландышем. Вся она походила на дорогую фарфоровую статуэтку, которую по досадной ошибке занесли в сарай.

Чужая память отозвалась тяжёлым, неприязненным толчком под рёбрами: старшая дочь Виенны, избалованная канарейка в позолоченной клетке.

— Долго спать будешь? — процедила девица, выпрямляясь и встряхивая пальцами так, словно только что прикоснулась к чему-то по-настоящему грязному. — Матушка велела передать, что пора работать. Или ты думала, после вчерашнего представления тебя на руках носить станут?

Я медленно села на постели, стряхивая с себя остатки кошмара и пытаясь совместить в голове это надменное лицо с нужным именем. В голове ещё шумело после падения, но не настолько, чтобы я забыла уроки хорошего тона. Впрочем, в это утро мне было решительно не до них.

— Люсиль, — произнесла я хриплым ото сна голосом. — Тебя стучаться не учили?

Девица замерла, и в её серо-зелёных глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с мгновенной острой злостью. В руках она держала ворох нежно-розовой ткани, судя по всему, одно из своих платьев. Она явно не ожидала, что пустышка, лежавшая вчера без сознания, сегодня осмелится огрызаться в ответ.

— Ты неожиданно вспомнила, что ты леди? — Люсиль скривила губы, точь-в-точь повторяя мимику матери. — Вот только служанок в доме больше нет. — Она выдержала крохотную паузу, смакуя момент, и улыбка её стала шире, приобретая оттенок гаденького, мелочного торжества. — Кроме тебя, разумеется.

Она брезгливо швырнула розовую ткань на мою кровать, и та осела лёгким невесомым облачком.

— Платье погладь, пока я завтракаю, — бросила она через плечо, уже направляясь к двери. — И будь так любезна, не вздумай его испортить.

Дверь за ней закрылась с тихим, ехидным щелчком.

Несколько секунд я смотрела на розовый шёлк, расплывшийся по одеялу лужицей клубничного сиропа, а потом неожиданно для себя усмехнулась. Усмешка вышла кривая, но на удивление живая. Голова почти не болела, только в теле поселилась знакомая ломота, будто после долгой тренировки. Я прислушалась к себе и поняла, что живот предательски тянет от голода, а значит, завтрак сейчас нужен мне куда больше, чем Люсиль её выглаженное платье.

Ванная комната, согласно услужливой памяти тела, находилась как раз через коридор, наискосок. Я поднялась и вышла.

Ванная оказалась неожиданным островком прежней роскоши посреди увядающего дома. Просторная комната с высоким окном, затянутым матовым стеклом, была выложена бледно-зелёной плиткой, а в центре, на гнутых золочёных ножках, покоилась глубокая медная ванна. Белая раковина с изящными кранами в виде львиных голов мирно соседствовала с большим зеркалом в потемневшей от времени бронзовой раме.

Я скинула пропахшую потом ночную сорочку и с наслаждением повернула вентили. Из крана полилась тёплая, почти горячая вода, и это казалось самым настоящим чудом. Тело, словно только и ждало этой минуты, благодарно обмякло, стоило мне погрузиться в воду. Я закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, копившееся в мышцах, медленно растворяется без следа. Пот, страх, ледяное прикосновение каменных ступеней во сне, всё уходило, смывалось прозрачной пеной. В небольшом настенном шкафчике обнаружились два жёстких, но чистых полотенца. Одно я закрутила на голове тяжёлым тюрбаном, вторым насухо вытерлась и подошла к зеркалу.

Из глубины затуманенного стекла на меня смотрела я сама. Только чуть моложе и словно прорисованная более тонким, уверенным карандашом: те же серо-голубые глаза, только ярче, тёмно-русые волосы, только длиннее и гуще.

Я прищурилась и тут же рассмеялась тихим смехом. Отражение не расплылось, не ушло в мутную дымку. Оно дышало чёткостью. Каждая ресничка, словно тушью прорисованная. Каждая крохотная веснушка на крыле носа, как крошка корицы на молоке. Очки не нужны, глаза видели идеально. Надо же. Диана Морис, приятно познакомиться лично.

Радость этого открытия слегка поутихла, когда я сообразила, что чистая одежда осталась в спальне, а я стою здесь, закутанная в одно лишь полотенце. Подхватив брошенную сорочку, я осторожно приоткрыла дверь, выглянула в пустой коридор и бесшумной белкой метнулась к себе в комнату.

Шкаф встретил меня глухой, пыльной пустотой. Я перебирала скудное содержимое полок с чувством нарастающего, почти комического абсурда: две пары нижнего белья, одни чулки со штопкой и ветхая ночная рубашка. Ни корсажа, ни юбки, ни блузы. Ровным счётом ничего.