Провинциальный остеопат. Том 3 (СИ) - Сластин Артем - Страница 50

Итого минус десять к кровоснабжению и плюс десять очков Системы. Такая работа мне нравится.

— Похоже, у нас получилось немного разгрузить ткани вокруг корешка, — объяснил я. — Кровоснабжение стало лучше, и нерв начал активнее отвечать. Но предупреждаю сразу — это ещё не значит, что проблема решена. Спайки остались на месте, но теперь Илье Андреевичу будет легче работать.

Мужчина резко обернулся.

— Нужны ещё сеансы?

— Сначала направлю вас обратно к Мельникову. Пусть ещё раз посмотрит неврологию и решит. Если скажет, что лучше продолжать консервативно — тогда приходите, и мы продумаем график.

Он оделся, достал бумажник и положил на стол деньги.

— Илья Андреевич цену назвал, — сказал Бугаев, заметив мой взгляд. — Так что без разговоров.

— Хорошо, — спокойно кивнул я.

Тысяча рублей за обычный массаж и десять за такого клиента по направлению от Мельникова… Частная практика начинала нравиться мне всё больше. Я взглядом проводил Бугаева, как он вдруг остановился уже в дверях.

— Слушайте, Алексей. У меня в зале поток людей большой, борцы, боксёры и всё такое, постоянно у кого-то что-то болит. Если вы реально так работаете, я своих парней, если что, буду вам посылать, добро?

Вот теперь заинтересовался уже я. Спортивный зал боевых искусств, где должно быть прилично людей с потенциалом, а значит, и очки Системы.

— Добро, — кивнул я и пожал ему руку.

Я ещё раз посмотрел на закрывшуюся за Бугаевым дверь и сразу потянулся за телефоном. Спортсмен ушёл довольный, чувствительность немного вернулась, дальше уже пусть Мельников решает, стоит ли продолжать консервативную работу или нужно вскрывать.

Илья ответил почти сразу.

— Ну, как всё прошло?

— Посмотрел я твоего борца. Спайки серьёзные, как и говорил, немного поработал с окружающими тканями и снял часть натяжения. После сеанса у него появились мурашки по наружной стороне стопы и пальцам. Едет к тебе обратно.

— Угу, хорошо, — отозвался Мельников таким голосом, будто я сообщил ему, что курьер привёз заказ. — Гляну.

Я даже отнял трубку от уха и посмотрел, не завершился ли случайно звонок.

— Слушай, — вдруг продолжил он. — У тебя сегодня пары есть?

— Ага, четыре раза в неделю по шесть часов, я же тебе вроде говорил.

На том конце вновь повисла тишина, прерываемая шелестом бумаг.

— Заскочишь потом ко мне в клинику после? Мне с тобой поговорить надо.

— Зачем? — спросил я, сразу подумав о Журавлёвой.

— Есть разговор, — Спокойно ответил Илья. — Не по телефону. Давай, буду ждать тебя, я сегодня допоздна.

Вот ведь умеет человек испортить настроение двумя предложениями, но ничего не поделаешь.

Очередные скучные пары, где я читал и изучал то, что мне и так было известно, я отсидел как на иголках, размышляя о том, про что конкретно хочет говорить Илья, и было понятно, что вариантов немного. Либо про Журавлёву, либо скажет мне выметаться из своего дома, что хватит уже злоупотреблять его гостеприимством. И то, и то неприятно, но если бы был выбор, я бы предпочёл разговор о квартире.

В районе восьми часов я уже был у небольшого нейрохирургического центра. Располагался он неподалёку от Чистых прудов, и признаться, я ожидал увидеть перед собой огромный комплекс. Однако вместо этого он оказался намного скромнее. Несколько кабинетов, маленькая стойка администратора, процедурная, и судя по словам девушки, в подвальном помещении располагались три аппарата МРТ.

Илья встретил меня возле ординаторской.

— Заходи, — сказал он спокойным голосом.

Он закрыл за мной дверь, кивнул на стул и развернул ноутбук экраном ко мне.

— Садись и смотри.

На мониторе были открыты снимки позвоночника.

— Это Журавлёва, — сразу сказал он.

— Контрольное МРТ? — спросил я так, будто не видел явных изменений.

— Да, вчера сделали, а вот это старое.

Илья вывел два исследования рядом и ткнул пальцем в область двенадцатого грудного позвонка.

— Полгода назад гемангиома занимала больше половины тела позвонка. Примерно пятьдесят пять процентов. Трабекулярная структура местами разрушена, кортикальный слой истончён. Я ей тогда сказал, что наблюдаем, и если начнёт расти или появятся признаки нестабильности — будем обсуждать ветребропластику.

Он переключился на второй снимок.

— А теперь смотри сюда.

Я смотрел, хоть это и было необязательно. Однако одно дело увидеть голубую модель, и совсем другое — настоящие снимки на экране настоящего нейрохирурга. Там, где раньше занимала пространство рыхлая сосудистая структура, теперь оставался небольшой участок. Трабекулярный рисунок выглядел намного плотнее, а границы позвонка нормализовались.

Илья несколько раз перелистнул срезы.

— Остаточная зона процентов восемь-девять. Может, чуть больше, если придираться, но клинические сейчас вообще ни о чём.

Он откинулся на стуле и посмотрел на меня.

— Три недели, Лёх.

Я промолчал.

— Я видел, как опухоли уменьшаются после химии, — продолжил Мельников. — Видел восстановление после операций, в общем, видел вещи, которые вообще не должны были происходить, но это…

Он ткнул пальцем в монитор и посмотрел на меня ястребиным взглядом.

— Это не просто регрессия. Здесь кость перестроилась за три недели… Без цементирования, без эмболизации и препаратов. Сосудистые полости почти исчезли, а трабекулы восстановились. Объясни мне, пожалуйста, как ты это сделал?

Вот и приехали…

Легенда про «улучшили кровоток» тут точно не прокатит. Передо мной сидел не благодарный пациент, которому можно рассказывать про восстановительные ресурсы организма, а полноценный нейрохирург, который прекрасно понимал, как быстро вообще способна перестраиваться костная ткань. Ему лапшу на уши не навесить… А жаль.

Я вздохнул.

— Работал с грудным отделом, фасциями, разгружал сегмент. Использовал мягкие техники и старался улучить местную механику и питание тканей. Никаких препаратов не вводил, ничем её не колол. Ты вообще видел, что у меня там в офисе есть?

— И всё? — насторожено спросил Илья.

— И всё, — уверенно ответил я.

Илья молча смотрел на меня.

— А тогда почему так вышло?

Я развёл руками и откинулся на стуле.

— Да хрен его знает, Илюх. Ты меня спрашиваешь, будто у меня есть какое-то тайное оружие. Думаешь, я сам не удивлён? Я рассчитывал максимум на улучшение состояния и снижение нагрузки, а чтобы гемангиома практически исчезла за несколько недель — это уже какая-то магия. Так что я бы на твоём месте радовался и звонил бы в медицинский журнал.

— И что я им расскажу? — фыркнул Мельников и сел на край стола. — Я весь день сижу, пялюсь в снимки и ни черта не могу понять! Ты пойми, я за годы работы видел такое, от чего обычный человек крестится. Мужику с огромной опухолью в голове дали два месяца, а в итоге он живёт уже третий год, и жена у него беременна. Парня после перелома основания черепа готовили к тому, что ему до конца дней колодой лежать, а он через год сам своими ногами пришёл на контроль. Сейчас вроде на втором курсе учится.

Он устало усмехнулся.

— Мы обычно такое называем: индивидуальными особенностями организма, недооценённым резервом или ошибкой прогноза. Очень удобные слова, когда пациент тебя спрашивает, а ты ни хрена не понимаешь, почему именно так.

— И к чему ты ведёшь? — уже насторожено спросил я.

— К тому, что после стольких лет в медицине я готов поверить хоть в чёрта, если пациент в итоге жив и здоров, но это не отменяет того факта, что у меня не находится ни единого слова описать происходящее. Журавлёва через несколько месяцев должна была лечь ко мне на стол, а сейчас говорит, что собирается записаться на йогу… Причём снимки подтверждают, что ходить она туда будет ещё долго.

Мельников устало плюхнулся в кресло своего кабинета и потёр переносицу.

— Фантасмагория, ей богу.

— И что ты будешь писать в карте? — спросил я, поворачиваясь к нему.