Начало пути (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 9

А ведь моряком я не был ни единого дня. Качку я знал по речному парому, море видал с берега. Как поведёт себя в океане этот молодой организм, я не знал. Морского дела не знаю вовсе, только кое-что помню из книг. Страшно? Я прислушался к себе. Пожалуй, нет. Медицину я знаю, знания из прошлой жизни сохранились. Болеют люди одинаково на любой широте и в любом веке. Значит, справлюсь.

— … Фердинанд к отходу поспеет, — долетел до меня голос Литке, и я понял, что прослушал начало. — Врангель то бишь, приятель мой, тоже мичманом идёт. И волонтёр с нами будет, Матюшкин, из лицейских. Стихи пишет. Сказывают, ему сам Пушкин товарищ. Я читал кое-что из стихов Пушкина. Его восходящей звездой нынче считают.

Врангель, Матюшкин. Все эти фамилии были мне знакомы. Мальчишки, чьими именами в будущем назовут моря и мысы. А пока что я буду проверять у них пульс и лечить от морских болезней.

Пушкин, надо же! В тысяча восемьсот пятнадцатом году после чтения «Воспоминаний в Царском Селе» перед Державиным он действительно был признан «восходящей звездой». Так что его имя уже кое-что значит для людей читающих.

— Богатый у нас корабль на людей, — сказал я вслух чистую правду.

— То-то же! — просиял Литке и вдруг глянул на меня искоса с любопытством. — Вершинин, а правду сказывают, вы Фёдорову кость на место через рубаху вправили? Одним разом?

Снова он про этот случай и снова честный, открытый вопрос. Слух, выходит, гуляет уже и по офицерским каютам, обрастая подробностями.

— Ногу к доске прихватывал, только и всего, — сказал я. — Кость сама встала, так бывает.

— Жаль, — вздохнул он совершенно по-мальчишески. — Красивее сказывали.

— Что ж, занятно было поглядеть, — проговорил я. — Пойду, пожалуй. Спасибо, что показали.

— Ступайте, Вершинин. Заходите ещё, когда время будет.

Я поклонился, неглубоко, как младший старшему, но без подобострастия, сделал шаг назад, развернулся и вышел в узкий коридор.

На палубе стояли ранние сумерки. От воды тянуло холодом, и я задержался у борта. Огни Кронштадта дрожали на рейде. Где-то там, среди этих огней, ждал завтрашнего вечера человек, купивший моего предшественника. Ну и пусть ждёт. У меня до следующего вечера были ещё сутки.

Ночью меня разбудил Прошка. Тряс за плечо и шептал в самое ухо.

— Андрей Ильич… Андрей Ильич, беда. Фёдоров горит. Я водицы подал, а он мне про сваты какие-то, про овин… Не в себе он!

Склянки недавно отбили середину ночи, вокруг было темно. Я сел, и голова сразу же начала работать. Горит. Вот оно, то самое слово, которого я боялся эти двое суток.

В лазарете при одной свече я первым делом просто посмотрел на больного. Лицо красное, губы ссохлись, дышал он часто и мелко. Фёдоров водил глазами по потолку и бормотал про сваты да про какую-то Настёну. Жар сильный, на глаз за тридцать девять градусов. В прошлой жизни я бы сунул ему градусник и через минуту знал бы цифру. Здесь термометры уже придумали, только на шлюпе их нет и не будет. Мерить придётся ладонью.

Так, думай, Вершинин. До капитанского осмотра оставались сутки с небольшим, но до утреннего обхода куда меньше. Придёт Иван Иванович, положит ладонь на этот лоб, и никакого полудня ждать не станут. Жар при свежей ране для здешней школы один ответ имеет — антонов огонь и пила. Мне мало было вылечить парня, нужно ещё и убрать жар.

— Свети, — сказал я Прошке. — И разматывай ногу. Руки мыл?

— Мыл, с золой, как учено! — обиделся он.

Повязка сошла. Я наклонился к ране вплотную и повёл носом. Дурного запаха нет, края раны спокойные, отёк противу вчерашнего не вырос, дурной черноты нет. Я тронул пальцами стопу. Она была тёплой, пульс ровный. Нога заживала, гангрены здесь не было и близко.

Откуда же тогда жар? Я приложил ухо к его груди, послушал справа и слева. Дыхание жёсткое, но чистое, хрипов нет. Живот мягкий. Я оттянул ему веко, поднёс свечу, велел Прошке подержать голову и заглянул в горло. Вот оно что. Зев был красным, с набухшими миндалинами.

— Прошка, — спросил я, не оборачиваясь. — Фёдорова до бочки, днём, не знобило?

— Дык знобило, вашбродь! — зашептал он с готовностью. — Сказывал, у борта его окатило с утра. Он весь день в мокром простоял, продрог. Я ему ещё говорю, поди переоденься…

Вот и вся загадка. Фёдоров простыл ещё до этой истории с бочкой, вот на третий день и началась температура. Обычная простуда. В моём веке это легко бы вылечилось за неделю. Только здесь это была не просто болезнь, а повод, чтобы отрезать ногу.

— Слушай меня, — я повернулся к Прошке. — Нога у него чистая, жар этот от простуды. Наше дело — до утра жар сломать. Неси хлебного вина и воды тёплой. У кашевара с вечера в котле оставалась.

— Уже нацедил! — Прошка мотнул головой в угол, и я разглядел там ведёрко, прикрытое доской. — С вечера ещё, как вы учили, про запас.

Я поглядел на него. Впервые он сделал то, что нужно раньше моей команды. И это был хороший признак, так и получаются хорошие фельдшеры.

— Молодец, — сказал я, и тот залился краской.

Дальше мы работали молча. Прошка развёл хлебное вино водой пополам и обтирал Фёдорову грудь и шею, раз за разом, пока мокрая ткань не начинала парить. Я поил больного с ложки тёплой водой, велел пить через силу, сколько влезет. Мокрую от пота рубаху Прошка сам сменил на сухую, сам же и догадался, я только кивнул. Фёдоров пил, бормотал про свою Настёну и проваливался в сон, потом просыпался и снова пил.

Часа через два его прошибло крупным потом. Дыхание выровнялось, красные пятна со скул сошли. Я держал пальцы на его запястье и считал. Пульс спадал, выравнивался, жар уходил. Успели.

Под утро Фёдоров открыл глаза.

— Вашбродь… — тихо сказал он. — А плясать-то я смогу?.. На одной ноге какая пляска… У нас в деревне без пляски и свадьбу не играют…

— Невеста у него под Рязанью, — шёпотом доложил Прошка. — Настёной звать. Он сказывал, осенью воротимся, тогда уж…

Осенью. Воротимся мы года через два, но знать ему про то пока рано. А вот плясать он у меня будет.

— Сможешь, — сказал я. — Обе ноги твои при тебе останутся. Спи, братец. Настёне твоей хромой жених ни к чему, вот и лежи смирно.

Он улыбнулся и уснул. Я разогнулся, хрустнул затёкшей спиной. За переборкой уже серело, но жар у пациента мы всё-таки убрали.

Иван Иванович пожаловал с обходом, едва отбили восьмую склянку. Я стоял у аптечного шкафа и глядел, как он идёт к койке Фёдорова. Сон у меня за эту ночь не случился вовсе, так что спать хотелось сильно. Но я держался.

Лекарь первым делом положил ладонь больному на лоб. Держал долго, дольше нужного. Я смотрел на его лицо и видел, как он ищет жар и не находит. Бровь его дрогнула. Он взял запястье, пошевелил губами над песочными часами, хмыкнул. Потом откинул одеяло и принялся разматывать повязку.

И замер.

Узлы. Повязку этой ночью вязал Прошка, и вязал по-своему, накрест, как я показывал. У Ивана Ивановича узел шёл вдоль, плоский, уставной. Разница была совсем мелкая, и другой бы её даже не заметил. Но не Иван Иванович.

Лекарь молчал и смотрел на эти узлы, и в лазарете стало очень тихо. Потом он поднял голову. Взгляд его прошёлся по мне и остановился на служителе. Прошка побледнел и шагнул вперёд.

— Мои узлы, ваше благородие, — выговорил он. — Оправлял ночью. Сползла повязка, я и перевязал.

Пять секунд Иван Иванович смотрел на него. Одно его слово, и вся ночная работа оборачивалась для меня вторым рапортом, теперь уже с сообщником.

Лекарь молча отвернулся. Размотал повязку до конца, оглядел рану, ощупал край, поднёс свечу. Нога говорила сама за себя, и Иван Иванович это прекрасно видел. Потом он перевязал ногу заново, своими узлами, вдоль, один к одному.

У двери он задержался.

— Скородумов узлы вяжет уставные, — заявил он.

И вышел.

Прошка выдохнул. А я поглядел на закрывшуюся дверь. Кричать Иван Иванович не стал, в бумагу ничего не внёс. Но явно не простил и не забыл.