Начало пути (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 74

— Не пойду, — сказал первый же.

Я поглядел. Матрос второй статьи, лет двадцати пяти, здоровенный.

— Нынче никто никуда не идёт. Нынче я вас гляжу и пишу. Колоть буду на восьмой день, считая с нынешнего, и хочу, чтоб вы про то знали заранее, а не с утра.

— Дык вы мне оспу втереть хотите, — сказал он. — Я здоровый. С чего мне оспу-то?

И вот тут вся моя учёность оказалась ни к чему.

Объяснять этому человеку про коровью оспу и про то, что, переболев ею, он не заболеет настоящей, было всё равно что объяснять про бактерии. Слов таких он не знает, и верить мне у него нет никакой причины.

Стало быть, заходить надо было с другой стороны.

Я снял сюртук и закатал рукав рубахи до плеча.

— Гляди сюда.

Семнадцать человек вытянули шеи.

На левом плече у меня сидел тот самый рубчик, круглый и вдавленный, величиной с мелкую монету, с точками по краю.

— Видишь?

— Вижу.

— Это оспенная отметина. Мне её поставили, когда я был мальчишкой, — я повернул руку, чтобы видели все. — Мне её втёрли ровно так же, как я нынче собираюсь втереть тебе. И я жив, стою перед тобой, и лицо у меня чистое.

Матрос смотрел на моё плечо.

— Ваше?

— Моё. И вот у их благородия такое же, — я кивнул на Врангеля, который стоял тут же и уже закатывал рукав на другой руке. — И у боцмана вашего есть, спросите.

— И у меня, — сказал Евдокимов.

— И у меня, — прибавил Прошка неожиданно.

По строю пошло движение. Люди стали заворачивать рукава и разглядывать друг друга, и я услышал, как кто-то сказал: «И правда, вон у Кузьмы».

— Их сто тринадцать человек с отметиной, и они все живы. А оспой болеют те, у кого её нет. Вы, — сказал я.

Матрос помолчал.

— Ну, коли так, — сказал он и стал закатывать рукав.

Дальше пошло быстро.

Прививать было ещё нечем. Мои с бароном руки покуда чисты, и раньше чем через неделю на них ничего не будет. А стёкла я решил приберечь на крайний случай.

Так что нынче я не прививал. Я объяснял и назначал.

Семнадцать человек я осмотрел поимённо, каждого записал в отдельный лист и каждому сказал одно и то же.

— На восьмой день приходишь ко мне. Не на седьмой и не на десятый. На восьмой. Придёшь позже — материя перезреет, придёшь раньше — не поспеет.

— А ежели забуду?

— Я не забуду.

И самое важное я сказал им всем разом, поставив в две шеренги.

— Слушайте меня внимательно, потому что от этого зависит, будет у нас беда или нет.

Строй притих.

— Когда я вам это втру, через неделю у вас поднимется жар. Голова заболит, ломать станет, и на плече вскочит пузырь. Может, вырвет кого. Дня три-четыре будете хворать.

— Дык это ж…

— Это так и должно быть, — перебил я. — Это не оспа, и не отрава, и не порча. Так оно и идёт у всякого. Кто мне не верит, спросите у тех ста тринадцати, у кого отметина. Они все через это прошли, только по малолетству забыли.

Я оглядел строй.

— А теперь запомните вот что. Ежели кто из вас начнёт после говорить, что подлекарь его отравил, я с ним разговаривать не стану. Я нынче, при всех, вам сказал заранее, что так будет. И боцман слышал, и господин фельдшер слышал.

— Было такое, — сказал Евдокимов.

Дроздова я оставил напоследок нарочно.

Он подошёл сам, бледный, и молча закатал рукав.

— Боишься?

— Боюсь, — честно сказал он.

— Правильно боишься, — сказал я. — Прививать нынче ещё не буду. Но когда буду, потом тебе станет худо, и ты вспомнишь бабку. Так вот, вспомнишь и молчи. Понял?

Дроздов посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Понял, вашбродь.

Снялись пятого числа, с рассветом.

Копенгаген уходил за корму, шпили его понемногу тонули, и я стоял у борта и разбирал, что мы отсюда увезли.

Провизию, зелень и воду.

Выверенные по датским хронометры и письма, ушедшие в Россию.

Два стёклышка, залитые воском, которые, может, живы, а может, и нет, и до Кадьяка не доедут наверное.

Две наколотые руки, на которых через неделю или вырастет, или нет, и в них семнадцать человек, а за ними Уналашка, Павловская гавань и Камчатка.

И знание, которое я получил даром, от немолодого датчанина, пожелавшего мне довезти.

Неплохо для двух суток.

Скородумов подошёл ко мне, когда стемнело.

— Андрей Ильич.

— Слушаю, Владимир Гаврилович.

— Я тут перекличку сверял по своему списку, — сказал он. — По вашим семнадцати.

— И что?

— Один не сходится.

Я обернулся.

— Как не сходится?

— А так, — фельдшер поглядел на меня. — Я его вчера в лист вписывал. Сам ему рукав закатывал, сам руку глядел, чисто, отметины нет. А третьего вечером, когда вторая партия на берег шла, я его на палубе не видел.

— И что с того?

— А то, что Прошка сказывал, будто видел его в шлюпке.

Я стоял и чувствовал, как у меня холодеет затылок.

— В какой шлюпке?

— В той, что на берег шла. Второй партией.

— Так туда только привитых пускали!

— По списку пускали, — согласился Скородумов. — По списку. А кто там в темноте разбирал, чья морда в списке, а чья нет.

А вот это может обернуться катастрофой. Кто-то нарушил приказ. Правда, всё же это не столь большая проблема. Подцепить оспу в Копенгагене было практически невозможно.

Однако…

— Проблема в том, Андрей Ильич, — добавил Скородумов, — что мне только сейчас передали. Матросы увидели у этого человека сыпь.

Глава 25

Значит, несмотря на прямой приказ, кто-то из семнадцати человек всё-таки побывал на берегу.

— Где он? — сразу же спросил я.

— На баке, — ответил Скородумов. — Там уже человек пятнадцать собралось. Пленков его фамилия. Павел.

Я взял фонарь и отправился туда.

Пленков сходил на берег третьего вечером. Нынче пятое, и мы снялись с якоря на рассвете.

Двое суток.

Оспа не берёт человека за двое суток, это я знал твёрдо. Она сидит внутри дней двенадцать, и всё это время человек здоров и весел. А после начинается жар, и держится он три или четыре дня, и только потом выступает сыпь.

Стало быть, это никак не может быть оспой.

Но доказать этого я не смогу никому, потому что срокам тут не поверит ни один человек.

На баке горел фонарь, и вокруг него стояли люди.

Полукругом и молча, и в этом молчании было то, чего я на корабле ещё не слышал.

Пленков сидел на бухте каната, голый по пояс, и держал руки на коленях.

— Расступись.

Меня пропустили, и пропустили быстрее, чем мне бы хотелось.

— Павел. Гляди на меня.

Он поднял лицо.

Лицо у него было чистое. Я оглядел его при фонаре. Ни узелка, ни пятнышка, ни на лбу, ни на щеках.

— Свети сюда, — я передал фонарь Прошке и принялся за осмотр.

Сыпь у него шла по груди и по бокам, забиралась под мышки и спускалась к поясу. Мелкие пузырьки, с булавочную головку, налитые прозрачной жидкостью. Сидели они густо и местами сливались, а кожа под ними была красноватая.

Я потрогал. Пузырьки поддавались под пальцем и лопались, и под ними оставалась влага.

— Чешется?

— Сил нет, как чешется, вашбродь. Жжёт даже.

— Жар был?

— Не было.

— Точно не было? Голова болела? Спину ломило?

— Не ломило, — сказал Пленков. — Я и не хворал вовсе. Нынче проснулся, а оно вот.

Я разогнулся. Оспы тут не было.

Оспенная сыпь идёт совсем иначе, это я знал. Она начинается с лица, со лба и с висков, и уже потом сходит на руки и на туловище, а на груди её меньше всего. Узелки при ней твёрдые, сидят глубоко в коже, будто дробинки под пальцем, и все они одного возраста и одного размера, потому что высыпают разом.

А передо мной было ровно наоборот. Лицо чистое, всё на туловище. Пузырьки мягкие и поверхностные, лопаются от прикосновения, и все разного калибра.

И жара не было.

Это потница.

Самая обыкновенная, какая бывает у всякого, кто преет в мокром и не может просохнуть, и какую я в прошлой жизни видел у грудных детей, у лежачих больных и у солдат в жару.