Начало пути (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 3

— Не вертитесь.

Работал он уверенно. Это была совершенно чужая для меня медицинская школа, но действовал явно по алгоритму. Пульс, зрачки, язык, затылок. Я ловил каждое его движение, выжимая всё по максимуму.

— Кость черепа цела, — заключил он наконец. — В голове, полагаю, сотрясение. Посему назначаю покой и диету. И кровь отворим, дабы отвести дурные соки от головы. Прохор! Ланцет и тазик!

Вот и реалии медицины этого века.

Кровопускание. Любимый ответ здешней медицины на всё подряд, от горячки до меланхолии. Сотрясению оно не поможет никак, зато ослабленное тело подкосит наверняка. Только заявить такое вслух я не мог. Подлекарь, поучающий лекаря, это скандал. Подлекарь-недоучка, поучающий лекаря, это готовая строка в любую бумагу против меня.

— Иван Иванович, — я постарался, чтобы голос звучал слабо, и притворяться почти не пришлось. — Покорнейше прошу, увольте от кровопускания. Я после падения и без того слаб, боюсь, не снесу. Дурнота отступает. Ещё день полежу и подымусь.

Лекарь замер и посмотрел на меня долгим взглядом. За переборкой уже гремел тазиком Прошка.

— Вот как, — медленно проговорил он. — Стало быть, учёный подлекарь нынче сам себе делает назначения! И мои ещё отменяет!

— Никак нет. Только прошу снисхождения к слабости, — решил выкрутиться я.

Он помолчал, некоторое время смотрел на меня. Потом махнул Прошке, чтобы ничего не нёс.

— Извольте. Раз уж охота вам ходить с дурными соками, ходите! — он поднялся с сундука. — В академии нынче, я гляжу, многому учат… Одной бестолковой ерунде! С трапов падать учат. Старшим перечить учат. Одному не учат. Делу нашему медицинскому!

Из этой фразы я сделал ещё один вывод. Злость в нём сидела давняя, устоявшаяся, вовсе даже не про сегодняшний отказ от кровопускания. Одним обмороком при ампутации такую злость не объяснить, тут есть что-то ещё.

Что ж, разберёмся.

— К службе вы покамест не годны, — сказал лекарь уже от двери. — Посему запомните. К больным не подходить. Лекарств и инструмента не касаться. За аптечный сундук отвечает отныне Прохор. Выздоравливайте, Вершинин. Не торопясь.

Дверь закрылась. Последние два слова он произнёс с такой интонацией, что перевода мне не потребовалось.

Это означало «Лучше бы ты, голубчик, не выздоравливал вовсе».

Через минуту в дверь просунулся Прошка с круглыми глазами.

— Андрей Ильич… — зашептал он, оглядываясь на переборку. — Вы только не сказывайте, что я болтал. Поговаривают на корабле, мол, Иван Иванович на вас бумагу подал, рапорт. Чтоб вас до похода списать и другого помощника взять. Он уже и кандидата присмотрел, Владимир Скородумов величать вроде. Он и в прошлом плавании на «Диане» с капитаном ходил. Ждут, что капитан решит…

Великолепно. Я вновь лёг на койку и уставился в потолок.

Меня хотят списать до выхода в море, и назначить нового подлекаря. Решение теперь за капитаном, небезызвестным Головниным.

К вечеру того же дня я всё-таки смог выбраться наверх, на пробу. Прошка страховал меня на трапе, смешно растопырив руки.

Палуба встретила меня светом и ветром, и я на секунду зажмурился после лазаретного сумрака. Затем глаза постепенно привыкли, и я осмотрелся.

Надо мной уходили в небо три мачты, перетянутые паутиной снастей, и по паутине ползали люди. На такой высоте они казались совсем крошечными. Кругом лежал рейд, серая балтийская вода, и на ней стояли корабли под андреевскими флагами. Пахло смолой, пенькой и морем.

Так вот ты какой, девятнадцатый век…

На меня косились. Двое матросов у мачты переглянулись, один шепнул что-то другому и оба ухмыльнулись. Проверять догадку мне не требовалось. Слава подлекаря, что валится с ног при виде крови, шла впереди меня по всему кораблю.

Ничего. Репутацию буду исправлять делом, при первом же случае.

Я встал у борта, всей грудью вдыхая морской воздух. Что ни говори, приятно снова дышать без клокотания в груди. Хоть я и в новом веке, но всё же… Я снова молод! Ещё не здоров, но скоро буду.

И снова в медицине. Как о том и мечтал.

И тут рядом оказался человек, шагов которого я не услышал. Даже странно, как он смог подойти по кораблю настолько бесшумно.

Я оглядел его. Лет сорока, в статском платье с безупречно белыми манжетами, среди корабельной смолы неуместно чистый человек. С обманчиво мягким взглядом.

— На ногах, Андрей Ильич, — проговорил он вполголоса, глядя на рейд, а вовсе не на меня. — И славно. Как оправитесь совсем, сыщете меня на берегу. Надобно докончить, о чём уговаривались. Вы ведь помните наш уговор?

Он повернул голову и заглянул мне в глаза. Я промолчал и взгляда не отвёл. Молчание он принял за ответ, чуть поклонился и пошёл к забортному трапу, также бесшумно.

А у меня в памяти новой вспышкой всплыло воспоминание. Трактирный кабинет. Этот самый человек двигает через стол бумагу и перо. Рядом лежит стопка ассигнаций. Другими словами, местные бумажные рубли.

Так, и что же это может значить? За что он платил моему предшественнику?

— Прошка, — тихо спросил я, когда статский окончательно скрылся за бортом. — Это кто таков?

— А бес его знает, — Прошка перекрестился. — Из конторских каких-то. Он, покуда вы в беспамятстве лежали, дважды приходил. Всё справлялся, скоро ли очнётесь. Сядет подле койки и глядит. Мне аж не по себе делалось.

Так, интересно. У нас с ним есть уговор, который я не помню. Зато помню какие-то деньги и подписание документа.

И человек заинтересован во мне настолько, что приходил смотреть на моё бесчувственное тело. Это всё было не к добру. Придётся с этим разобраться, и чем раньше, тем лучше.

Только осторожно. Сперва пойму, что за уговор и чем он мне грозит. Потом решу, как из него выбираться.

Вниз в душный лазарет мне пока не хотелось, и я решил ещё ненадолго остаться на баке, на бухте каната. Пришлось отдельно упрашивать Прошку, сильно волновавшегося за моё состояние.

Солнце садилось за Кронштадт, по рейду зажигались первые огни, склянки отбили свои полчаса. Голове полегчало, и впервые за два дня я сидел спокойно.

Думал я про капитана.

Головнин. В прошлой жизни я запоем читал историю мореплавания, вместе со всей историей своего ремесла, и Василия Михайловича знал заочно и давно. Капитан, уже обошедший полсвета на шлюпе «Диана». В войну с Англией его судно арестовали у мыса Доброй Надежды, и он год с лишним выжидал, а потом увёл шлюп из-под носа у целой эскадры. Потом два года японского плена, из которого до него ни один европеец живым не выходил. Он вышел, да ещё и книгу написал, которую прочла вся грамотная Россия. Моряк с ледяной головой. В моё время про таких снимали кино.

И у этого человека сейчас лежит на столе рапорт о моей непригодности.

Я усмехнулся, и принялся обдумывать свои плюсы и минусы в нынешнем положении.

Минусов довольно много. Тело недоучки с испорченной славой. Начальник, который мечтает от меня избавиться и взять на моё место некоего Скородумова. Рапорт у капитана о моей непригодности. Чужой уговор с непонятными пока что деньгами и бумагой. И месяц с небольшим до выхода в море.

Плюсов меньше, но они весомее. Молодые здоровые руки. Пятьдесят лет хирургии в моей голове. И знание, которого нет ни у кого ни на этом корабле, ни на всей планете. Я знаю про невидимую заразу в грязной воде и на грязных руках. Знаю, отчего гниют раны и как этого не допустить средствами, которые найдутся в любом порту.

Для этой эпохи такое знание дороже золота. Только отдавать его придётся очень осторожно, иначе вместо славы можно получить смирительную рубаху.

Теперь главный вопрос. А нужно ли мне вообще это плавание?

Ответ очевиден, нужно. Кругосветный вояж здесь дело государево. О таких походах докладывают императору, участников по возвращении представляют к чинам и наградам. На берегу моя судьба упирается в аттестацию Ивана Ивановича, который скорее удавится, чем допустит меня к повторному испытанию.