Начало пути (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 19

— Рейки-то найдутся, — проговорил он. — А что с бочкой?

— Течёт по нижнему обручу. Ту, что течёт, надобно в расход первой, покуда мясо в ней доброе.

— Это без вас знаю, — проворчал баталёр, но проворчал уже совсем иначе.

Я поднялся наверх и понимал, что систему я тут не переломил и не переломлю. Провизией распоряжается шкипер, порядок заведён до меня, и подлекарь в этом деле никто. Зато штабель отодвинут, и этим делом я доволен.

Из таких деталей всё и складывается.

Вечером в лазарете я достал вторую тетрадь и записал день целиком. Федотова с его пенькой и назначениями. Сухари у борта и подтекающую бочку. Худобу двоих из последнего набора, грыжу квартирмейстера, которую тот прячет от всех. Словом, всё, чего на этом корабле, кроме меня, пока не видел никто.

Потом я отложил перо и посчитал.

Нынче у нас двадцать шестое июля. Выходим двадцать шестого августа, к годовщине Бородинского сражения, и капитан считает это доброй приметой. Стало быть, ровно месяц.

Что будет в этот месяц, я примерно представлял, наслушавшись за неделю чужих разговоров. Догрузка провизии и воды идёт денно и нощно и кончится в последние дни. Потом примут порох и артиллерийский припас, и на время пороховой погрузки все огни на шлюпе велят гасить. Команду станут добирать до штата партиями до самого конца, тридцати душ ещё нет. Будет пробный выход на рейд, чтобы проверить рангоут и обтянуть такелаж. А напоследок приёмка начальством, когда всё разом должно быть в порядке.

Месяц. Много это или мало?

Для здешнего лекаря месяц не значит ничего. Иван Иванович дозаказал корпии, пересчитал ланцеты, и на том его подготовка кончилась. Всё остальное эпоха предлагает встречать по мере поступления. Заболел человек — отворим кровь. Загнила рана — отнимем ногу.

А я этот месяц собирался прожить не как лекарь тысяча восемьсот семнадцатого года.

Я стал думать, как врач моего времени готовился бы к двум годам в замкнутом деревянном ящике на сто тридцать душ. Что он знает такого, чего не знает никто вокруг. И главное — что из этого знания можно превратить в вещь. В настоящую вещь, которую можно купить в Кронштадте на свои деньги, поднять на борт своими руками и пустить в дело так, чтобы никто не спросил лишнего.

Я сидел над раскрытой тетрадью, и месяц из бесполезного ожидания на глазах превращался в срок.

И тут я понял, что могу пронести с собой на борт.

Глава 7

Свеча оплыла наполовину, а я всё сидел над раскрытой тетрадью.

Начал я, по своей старой привычке, с рассуждений о том, что может убить людей и в каком порядке.

Первым пунктом шла цинготная болезнь. Она приходит не сразу, ей нужно недели три на солонине и сухарях, и на долгом переходе через океан она возьмёт своё непременно. Про причину цинги я знал то, чего здесь не знал никто. Только знание это ничего не стоило, пока в наличии не было зелени и кислых продуктов, а на корабле это распределяет вовсе не подлекарь.

Вторым пунктом шёл кровавый понос. Вода в бочках, которую я пробовал, солонина в подтекающей бочке, немытые руки над артельным котлом, крысы под настилом. Это придёт куда раньше цинги и положит людей десятками.

Третьим пунктом я записал гнилую горячку. Сто тридцать человек на одной палубе, теснота, сырость, спёртый воздух.

Четвёртым я записал всякую мелкую рану: ссадины от троса, порезы, занозы под ноготь. В моём времени такое мазали и забывали, а здесь любая из них может кончиться антоновым огнём и пилой. Собственно, с этого я на «Камчатке» и начал — с ноги Фёдорова.

Напротив каждой строки я писал причину. И вот что скверно. Знание причины не лечит. Знание становится делом только тогда, когда его удаётся превратить в вещь, которую можно взять в руки.

Я тщательно принялся обдумывать тот век, в котором я оказался.

Искал я не то, что здесь изобретут через сто лет. Мне нужно было ровно обратное. То, что существует прямо сейчас, продаётся в лавке за деньги и лежит у всех на виду, а применить его к делу никто не догадался.

И почти сразу я вспомнил про белильную известь.

Придумал её англичанин Теннант ещё на рубеже веков, и придумал, насколько я помнил, вовсе не для медицины. Полотняные мануфактуры белят ею холст, и это самый обыкновенный промышленный товар, дешёвый и грубый. А через тридцать с лишним лет один венгерский врач в Вене догадается мыть руки в её растворе перед тем, как идти к роженицам, и смертность в его палатах упадёт в разы. Его за это затравят коллеги, и умрёт он в сумасшедшем доме. А потом прославится на весь мир. Земмельвейс! Всё это будет через тридцать лет, а известь продаётся уже сегодня.

Голова лихорадочно работала, я только и поспевал за потоком мыслей. Сердце принялось стучать быстрее от предвкушения.

Раствор для рук перед перевязкой. Раствор для инструментов. Обмыть настилы в лазарете, обмыть гальюны, обмыть трюм после больного. Одна дешёвая дрянь для отбелки холста закроет мне половину того списка, который я только что написал.

Потом я записал древесный уголь. Обжечь изнутри бочки под воду, и вода будет цвести куда позже. Толчёный уголь внутрь при поносе, он свяжет то, что не свяжет ничто другое. Про уголь в этой эпохе уже знали, об этом писал академик Ловиц, лет тридцать тому назад.

Дальше пошло простое, чего в океане уже не купишь. Полотно на корпию и повязки. Шёлк и вощёная нить. Мыло, много мыла. Уксус. И свой инструмент, собственный, а не из сундука Ивана Ивановича, потому что чужой сундук у меня отберут в тот день, когда захотят.

Список получился длинный.

Я подвинул свечу и полез в свой сундучок за деньгами.

Сто двадцать рублей ассигнациями лежали там, где я их нашёл в первый день. Деньги Евграфа Саввича. Долг прежнего Вершинина, выкупленный человеком Компании, и единственная моя наличность на этом свете.

Но тут я замер.

Пока эти бумажки лежат в сундучке, у меня остаётся выход. Дурной, унизительный, но выход. Прийти, положить деньги на стол и сказать, что ничего я ему не должен. Он не возьмёт, конечно, у него в конторке лежит подписка, которой деньгами не закроешь. Но, пока эти бумажки целы, я могу хотя бы попробовать.

Потрачу их, и последняя дверь захлопнется. Я стану должником окончательно и навсегда, и платить придётся тем, чего он от меня хочет.

Я сидел над этими деньгами и думал.

Сто тридцать человек. Два года. Океан, где до ближайшего берега месяц пути. Цинга, понос, горячка и всякая ссадина, которая тут кончается пилой. С одной стороны весов — это. С другой — моя личная свобода, которую я всё равно потерял в июне, ещё до того, как открыл глаза в этом теле.

Думать больше не о чем.

Я отсчитал деньги, сложил их и убрал за пазуху. И странное дело: мне сразу стало легче. Всякий раз, когда решение уже принято, дышится ровнее, это я знал по себе давно.

Оставалась мелочь. Меня с корабля никто просто так не отпустит, да и мешок с бочонками на борту придётся как-то объяснять.

Значит, нужен повод. Законный, скучный и такой, чтобы Ивану Ивановичу самому захотелось меня отправить.

И повод нашёлся быстро.

— Ревизию? — Завалишин поднял голову от тетради. — Это вы к чему клоните, Вершинин?

— К тому, что шлюп уходит на два года, а лазаретное имущество считано в последний раз неведомо когда, — я стоял перед ним и говорил самым скучным голосом, каким только умел. — Извольте велеть, я всё пересчитаю по описи до последней склянки. Недостачу докупим, покуда стоим у берега. В море аптеки нет.

Он смотрел на меня и выискивал подвох. Найти его лекарь мог, только искал он совсем в другом месте.

— Дело вы говорите, — нехотя признал лекарь. — Считайте. Прохор вам поможет.

Считали мы весь день.

Опись была старая, писанная ещё в июне, Прошка читал вслух, а я вынимал и раскладывал. Корпия, полотно, бинты. Ланцеты, пила, крючки, зонды. Банки для кровопускания, склянки, ступка. Мазь, спирт камфорный, спирт хлебный, уксус, кора хинная, ревень, опий.