Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр - Страница 1

Алексей Ильин, Яр Отвагин

Командир Бомбардировщика — Том 1

Глава 1

— Север-один, два пуска ПВО справа снизу. Обе ракеты идут на вас. Группа — отход.

Низовцев выдаёт мне это в ухо тем же голосом, каким двенадцать лет назад читал погоду по маршруту. Я слышу, как он пытается скрыть волнение.

На тактическом экране от отметки комплекса отделяются две тонкие линии, данные приходят с земли прямо к нам.

Вот что увидел Низовцев раньше нас.

До рубежа сброса четыре минуты. Первой ракете до нас — меньше сорока секунд.

За следующим гребнем лежит сухая лощина. В конце её открыт вход в подземную базу, а перед входом стоят три серые пусковые машины и командный контейнер. Полгода мы ловили этот дивизион. Через пять минут последние машины уйдут под скалу, створки закроются, и искать их придётся заново; если они раньше не успеют отстреляться.

У группы один тяжёлый заряд. Он висит под нашим брюхом. Остальные три борта довели нас сюда и расчистили коридор.

Второго удара у них нет.

— Север-один понял. Группа — вправо. Домой. Повторно не заходим.

Я бросаю машину вправо и вниз.

Она отзывается сразу, всем весом, как отзывалась мне тридцать лет. Правое плечо в разворот я не завожу с восемьдесят девятого, поэтому кладу в управление не руку, а спину. Большой палец вдавливает кнопку ловушек. За хвостом раскрывается веер огней, земля встаёт наискось, ремни режут ключицы, кровь отливает от головы, и по краям зрения садится серое.

— Первая пошла за ложной! — кричит оператор сзади. — Вторая держится!

Первая ракета ломает дугу и уходит вниз, за огненным веером.

Вторая проходит сквозь него.

Она продолжает тянуться к левому крылу, будто между нами натянули проволоку.

Я перекладываю машину, подставляю ей пустое небо и добираю ногой. Управление тяжелеет. Шея упирается в ту самую точку на третьем позвонке, с которой я здороваюсь каждое утро.

Пятьдесят пять мне.

Работай, Иванов.

— Держится! — голос оператора срывается. — Слева сзади, держится!

Я даю вторую очередь ловушек. Огни рассыпаются за хвостом, но ракета даже не дёргается.

Значит, ложные цели она больше не берёт.

Я тяну машину ниже, к складке земли. Если успею спрятать нас за гребнем, головке наведения придётся выбирать заново.

Не успеваю.

Удар в левое крыло.

Он идёт по мне через кресло, спину, ремни. Машину сносит вбок. Я ловлю управление обеими руками и сажусь в него всем весом. В кабине встаёт незнакомый звук — не мотор, не воздух, а что-то большое и порванное, — и тянется, пока я считаю до трёх.

Машина отвечает.

Тяжело, с задержкой, огромным плечом, но отвечает. Пока она отвечает, я ещё командир, а не пассажир.

Слева тянет вниз. Высота идёт вниз вместе с крылом. На панели гаснет половина зелёных огней, предупреждение по гидравлике загорается красным, а линия курса расползается и исчезает.

Автоматики больше нет.

— Экипаж, голосом.

— Правый живой, — говорит Лёша Громов рядом.

— Штурман живой.

— Оператор живой. Пожар по левой плоскости, давление падает.

Трое ответили. Со мной четверо.

Я разворачиваю машину к лощине. Стоит ослабить левую руку, как крыло утаскивает нас в сторону. Значит, до самого конца придётся держать руками.

— Оператор, сброс.

Щёлкает клавиша.

Ничего.

Самолёт вздрагивает, но тяжесть под брюхом остаётся на месте.

— Основная цепь сброса мертва, — говорит оператор. Голос у него теперь ровный, рабочий. — Пробую резерв.

Ещё один щелчок.

Пауза.

— Резерв мёртв. Изделие на замках.

Вот теперь всё сложилось.

До лощины машина дотянет. Не долетит красиво, а дотянет — если сделать один плавный разворот и больше не менять курс, отдавая высоту понемногу, до последнего метра.

Сбросить заряд нельзя.

Передать задачу некому: у ведомых под крылом пусто.

Если мы сейчас уйдём вчетвером, машина ляжет, где придётся, а серые пусковые через пять минут скроются под скалой.

Если я положу машину на вход, заряд придёт вместе с ней. Но повреждённое крыло уводит нас с линии, и без рук на управлении мы пройдём мимо.

Двух вещей одновременно нет. Или мы уходим все, и работа остаётся недоделанной, или трое уходят сейчас, а один доводит её до конца.

Я поворачиваю голову вправо.

Громов уже смотрит на меня. Сорок три года, плечи в дверь не проходят, седина на висках. Он всё понял раньше команды и уже качает головой.

— Экипажу борт покинуть.

— Командир, — говорит он густо, с хрипотцой. Не испуганно — зло. — Паш, я рядом. Вдвоём удержим.

Он не уйдёт. А не уйдёт он — умрём вчетвером вместо одного.

У меня для него есть только голос.

Так я тридцать лет говорил жене, когда её увозили с давлением. И дочери перед экзаменом. И внучке, когда она ревела над разбитой коленкой. Не про то, что всё будет хорошо. Про то, что надо сделать в следующие десять секунд.

— Алексей. Тебе вывести людей. Борт покинуть.

Он набирает воздух, чтобы спорить.

— Алексей!

— Понял, — говорит он. — Понял, Паша.

В этом «понял» у меня отламывается кусок, который я подберу потом, если будет потом.

— Штурман, последняя поправка.

— Два градуса левее, — отвечает он тихо, точно, как ставит точку на карте. — После разворота держи портал под носом.

— Принял. На выход.

— Есть.

— Оператор, изделие на удар.

— На удар, — отвечает он. — Взведено.

— Выход.

Первый пиропатрон бьёт сзади и снизу. Самолёт вздрагивает, в наушниках обрывается одно дыхание.

Второй удар. Третий.

Воздух воет в раскрытых проёмах. Справа от меня пустое кресло. Сзади в эфире остаётся только треск.

Три кресла ушли.

Трое вышли. Один остался.

Я вывожу машину из разворота и кладу нос на вход в скалу.

Управление не хочет. Я дожимаю его плечом и добираю ногой, упираюсь спиной в чашку кресла. Машина разворачивается — огромная, тяжёлая, обиженная, — и повреждённое крыло ведёт её вниз сильнее, чем я прошу.

Стоит на миг ослабить руки, портал уползает вправо.

Катапультироваться и оставить машину на курсе не получится. Курса без меня у неё больше нет.

В эфир врезается голос ведомого:

— Север-три, три купола вижу! Экипаж вышел!

И сразу поверх него Низовцев:

— Иванов, выходи. Повторяю: выходи!

Я смотрю на высотомер.

Стрелка проходит отметку, ниже которой кресло уже не успеет отработать.

Вот теперь пути назад нет. Даже в теории.

Кабина делается тихой. В этой тишине ко мне приходит белый кафель. Вода из разбитой трубы, бегущая поверх него. И детский ботинок.

Ботинок я вижу до шнурка.

Не сейчас.

Ладно, работаем.

Точка входа. Угол. Скорость.

Тридцать лет я заходил на полосу, и в этом ремесле не меняется ничего, кроме того, что с полосы обычно уезжают.

Лощина раскрывается передо мной целиком. Три серые пусковые стоят у портала. Между ними снуют люди, мелкие отсюда, как мошки. Кто-то машет руками, кто-то бросается к машинам. Я не даю глазам за них зацепиться, потому что глазам сейчас нужна одна точка — тёмный провал между створками.

Держу.

Левое крыло тянет мимо. Я кладу в управление спину, ногу и обе руки. Портал перестаёт ползти и остаётся в середине стекла.

Земля поднимается ко мне без рывка, быстро. В ней уже видны камни, колеи, серое и рыжее, складки брезента на ближайшей машине.

Всё.

— Вот так, девочки, — говорю я. — Вот так.

Тьма.

И в тьме что-то не сходится.

Кресло делается уже. Оно поджимает мне локти с обеих сторон, будто его затянули, и над головой опускается низко. Ровный вой за спиной рассыпается и начинает молотить — часто, тупо, поршнями. Керосин уходит, и вместо него в нос бьёт бензином и горячим маслом. Ремни другие. Жёстче и лежат не там.